Редента терпеливо ждет меня, не виня и не оправдывая, оторванная от течения событий, полностью погруженная, вопреки своей воле, в нескончаемую боль моей жизни.

И это все, что у меня осталось.

– Я здесь, – говорю я ей, как и каждое воскресенье.

Меня охватывает нежность, которую я не могу передать. Достаю цветы из бумаги, кладу их на могилу.

– Белые розы. Тебе они нравятся?

Тишина окутывает меня.

На надгробии нет фотографий, только ее имя рядом с именем матери, догоревшая свечка и небольшая мраморная ваза. Я убираю почти высохшие гортензии, которые приносила на прошлой неделе, зажигаю новую свечу и иду за водой к фонтану. Мне нравится кладбище Кастрокаро. Подняв глаза, видишь Большой колокол, выделяющийся на фоне неба, а ровные ряды белых могил дарят чувство безмятежного покоя. Здесь все заканчивается, здесь прекращаются страдания. Бог прощает их, и они прощают Его. Это единственное место, где война действительно закончилась.

Где-то, на неизвестном мне кладбище, лежит Глаз. Не знаю, верить ли этому, ведь для меня он все еще жив. Я вижу его повсюду: в мужчинах, которых встречаю на улице, в тенях, иногда даже в предметах. Ночью, когда пытаюсь уснуть, он приходит со своей ледяной улыбкой, заставляет меня танцевать в Фестивальном павильоне тысячи вальсов, пока я не просыпаюсь с криком. Он наносит мне все новые и новые порезы своими длинными ножами, наслаждаясь кровью. Бывает, смотрит на меня устало и отчаянно.

«Я любил тебя, шлюха, шлюха, шлюха».

«Я тоже тебя люблю, – плачу я. – Прости меня, Глаз, забери меня».

Эрсилия говорит, что бред – это нормально, он пройдет. Врач, у которого она теперь работает, каждый день осматривает десятки ветеранов, которые бродят среди развалин, разговаривают сами с собой, едят мусор или землю, как тогда, в России. Перед их глазами все еще стоит враг. Их гложет вина – за насилие, которое они совершили, или за то, что остались в живых. Иногда они тоскуют по войне, потому что тогда у них была хотя бы надежда, которая удерживала их в жизни: надежда, что все закончится. Теперь же ничто их не держит.

Я такая же, как они. Но у меня есть Редента.

Подхожу к могиле, пошатываясь, с лейкой, наполненной водой, и вижу человека. Я удивлена: ни разу никого здесь не встречала.

Это молоденькая миниатюрная девушка с коротко стриженными волосами и большими светлыми глазами. Понимаю, что передо мной женщина, только по ее одежде – она больше похожа на мальчика или маленького зверька, хорька или ласку. Я делаю еще шаг, она замечает меня и смотрит с недоверием. Она меня не знает, и возможно, я пугаю ее, такая изуродованная, хотя на это уже никто не обращает внимания. Все привыкли к уродам. Взгляд ее падает на мою руку без одного пальца, и растерянность и настороженность мгновенно исчезают. Она краснеет, качает головой.

– Это ты, – шепчет она и быстро обнимает меня. Я парализована, лейка с водой падает, заливая мне ноги. – Редента так долго ждала тебя.

– Кто ты? – заикаюсь я.

– Меня зовут Виктория. Я… я ее сестра.

Между нами воцаряется тишина, которую трудно нарушить, – слишком многое нам надо сказать друг другу, и мы боимся, что, если заговорим, что-то может исчезнуть, потеряться.

– Давай прогуляемся, – предлагает она наконец. – Хочешь?

Мы прощаемся с Редентой глазами и выходим на бульвар Кастрокаро. Виктория шагает быстро, я следую за ней неуверенно. Все еще хромаю, но, по словам Эрсилии, мне не стоит волноваться – со временем я почти вернусь в норму. Мне все равно. Ничего нормального больше нет.

Мы садимся за столик в баре на повороте у шоссе. Виктория говорит, что когда-то жила прямо здесь, затем заказывает два кофе и закуривает сигарету. Небольшая дверь ведет в крохотную комнатку, где мужчины играют в бильярд, попивая ликер «Стрега» или яичный. Я всматриваюсь в Викторию и ясно улавливаю ее сходство с Редентой: легкие жесты, определенный оттенок голоса.

– А ты красивая, как и говорила Редента, – произносит она.

Я смотрю на себя в зеркало за барной стойкой. Фиолетовый опухший шрам на правой щеке останется навсегда. Остальные за прошедшие месяцы потускнели, превратившись в тонкие белые дорожки – следы города-призрака на моем лице.

– Она так сказала?

– Моя сестра мало говорила. Но много рассказывала о тебе, когда сидела в тюрьме.

Я качаю головой.

– Значит, это правда. Невероятно. Как такое могло случиться?

Она машет рукой, словно отгоняя муху или нелепую мысль.

– Если ты про нашу мать, то ничего и не случилось. Она уже была мертва. Реденте нужно было место, где жить, и она устроила пожар, инсценировав убийство. У меня в этом нет сомнений.

Я прищуриваюсь – и внезапно все становится кристально ясным.

– Ты уверена?

– Конечно. Редента была умной женщиной. Даже если ее всю жизнь принимали за сумасшедшую.

Я все еще сбита с толку присутствием Виктории, мне трудно сосредоточиться, найти слова. У меня нет той легкости мысли, что есть у нее: приходится напрягаться, чтобы совершить даже простейшее действие, потому что теперь все ускользает от меня, проваливается в хаос, где путаются воспоминания и рассуждения. Виктория продолжает:

– Редента думала, что осталась одна на свете: не могла представить, что я жива. Я жила во Флоренции, меня эвакуировали из-за бомбардировок, писать домой было невозможно. Потом мне удалось отправить несколько писем, но, похоже, они так и не дошли или затерялись. Ты ведь знаешь, как тогда было.

– Знаю, конечно. Тогда больше всего ждали не радости, а облегчения.

– Когда мне наконец удалось вернуться в Кастрокаро после освобождения, Реденту только что посадили в тюрьму Рокка-ди-Равалдино. Я медсестра и подала прошение ухаживать за ней. Она уже была больна, и мне разрешили.

Виктория выпивает кофе одним глотком и тут же закуривает еще одну сигарету.

– Что с ней было?

Я не знала, как умерла Редента.

– У нее в крови нашли свинец. Непонятно, как это произошло: может, кто-то отравил ее? Этот дьявол, ее муж? Загадка.

Я спрашиваю единственное, что меня волнует:

– Она страдала?

Виктория выпускает дым.

– Не думаю. В конце она утратила ясность сознания и казалась спокойной, даже счастливой. Мы слышали, как она разговаривала сама с собой, смеялась. Будто разговаривала… не знаю, может, с детьми.

Я делаю глоток кофе, Виктория смотрит на шрамы, заметные под манжетами рубашки. Я ношу одежду с длинными рукавами даже в разгар лета, чтобы скрыть их, но они все равно видны – тонкие, словно изогнутые ветви деревьев или звездные карты.

– А ты? – после короткой заминки спрашивает она.

– Я?

– Что с тобой случилось потом?

«Потом» для меня сложно. Память дробит дни на образы – яркие, но хаотичные, без всякой последовательности. Я отчетливо помню момент, когда открываю глаза на кровати в комнате доктора Серри Пини, но не осознаю, где нахожусь и что произошло. Позже мне расскажут, что, когда меня вытащили из тележки, я была почти мертва – потеряла столько крови, что сердце уже замирало. Тогда Серри Пини и Эрсилия, его медсестра, уложили меня на кухонный стол и зашивали, как разорванную тряпку, всю ночь напролет, до самого рассвета, уверенные, что спасти меня невозможно. И все же им удается остановить кровь. Семь дней я не прихожу в сознание.

А потом просыпаюсь. Живая.

Эрсилия замечает это и зовет Серри Пини: «Доктор, идите скорее, смотрите, она открыла глаза!» Она гладит меня по лицу, спрашивает, как я себя чувствую. С того дня она не отходит от меня ни на минуту, заботится обо мне, а затем тайком перевозит к себе домой, в Форли. Она живет одна в домах Кайосси, недалеко от деревни Алессандро Муссолини, и говорит, что я могу оставаться у нее столько, сколько захочу.

Но мои раны продолжают кровоточить, меня не отпускают рвота и жгучие боли по всему телу, температура не спадает, а тошнота доводит до изнеможения. Эрсилия листает свои медицинские книги, выискивая в них хотя бы крупицы надежды. Надежда – это обломки счастья: то, что удерживает нас в жизни, когда все остальное рассыпается в прах. «Нужно время», – успокаивает она. А у меня начинаются галлюцинации. Я вижу Глаза – знаю, что он вернется и найдет меня. Огненный шар его стеклянного глаза преследует меня повсюду, нависает, давит, пылает жизнью. Он отделяется от его лица, превращается в огромный голубой камень, поднимается в воздух, чтобы раздавить меня. Каждую ночь. Каждый день. Диас же не приходит. Мне хватило бы одного сна, одной встречи, чтобы попросить у него прощения. Но он ускользает – либо из мести, либо потому, что теперь принадлежит миру, где есть только тишина и руины. Он действительно мертв.

Двадцать пятого августа бомбят Форли. Я этого не замечаю – я больше ничего не замечаю: лежу в постели, меня бьет озноб, и я пытаюсь отличить реальность от кошмаров. Сквозь забытье слышу грохот и голос Эрсилии: «Город разрушен, нужно искать убежище». Она слышала про подвал возле Сан-Мартино, в деревне, и мы сбегаем туда ночью вместе с ее двоюродным братом, у которого есть машина. Внезапно в памяти всплывает тот вечер, когда я отправилась в горы, а Диас держал меня под руку. Это реальность или кошмарный сон?

Диас мертв – вот единственная реальность.

В подвале почти сорок переселенцев, люди спят прямо на полу, но для меня находят койку, потому что я при смерти. Эрсилия ставит мне уколы пенициллина, по ночам я бужу всех своими криками. Потом рожает девушка, и младенец беспрестанно плачет. Теперь и я могу кричать вместе с ним.

Мы остаемся там больше месяца. Температура спадает, но бред не проходит. Теперь Глаз говорит со мной, даже когда я не сплю. Я умоляю его о пощаде.

(«Шлюха».)

Но галлюцинации смешиваются с воспоминаниями, прорываются с силой, словно волна, разбивающая плотину.

(«Шлюха».)

Приходит Паоло. Он держит мать за руку и молча смотрит на меня, не понимая.

Где я ошиблась? Как так вышло?

Диас умер. Он умер из-за меня.

После освобождения Форли мы возвращаемся домой. Я жива только благодаря тому, что Эрсилия кормит меня, поит и не отходит ни на минуту. И вдруг я начинаю ощущать чье-то новое присутствие. Оно проникает в мою жизнь мягко, но решительно, излучая неведомую мне силу духа. Это Редента. Сначала она приходит по ночам, ненадолго, во сне. Просто появляется, смотрит на меня с состраданием, пока я плачу. «Прости меня и ты, – умоляю я. – Хотя бы ты». Она улыбается и повторяет то, что сказала мне тогда: «Умирай как тебе угодно, только не от его руки». Она так же красива, как на свадебном портрете, не хромает, а будто парит в воздухе, и я благодарна ей за эту близость. За это утешение. Она начинает сопровождать меня и днем, и с каждым разом во мне крепнет уверенность, что среди этого бесконечного нагромождения слез, крови и обломков Редента – единственное, что у меня осталось. Я должна найти ее. Должна сказать, что жива, что она спасла меня. Я должна сказать ей это – потому что в тот момент, когда я разрушала себя, она думала, что моя греховная, неправильная жизнь важнее ее собственной. Важнее всего остального.

Так, спустя больше года, я наконец выхожу из дома. Шатаюсь, но иду. Эрсилия прощается со мной у двери, довольная, а я сажусь на велосипед и с трудом добираюсь до Кастрокаро. Воздух режет, я даже не помню, как дышать. Свет, люди вокруг – новый и жестокий мир, но по-своему утешающий. Я жива, хотя и не заслуживаю этого. Диас умер, а я жива. Я еду к тебе, Редента.

Кастрокаро в руинах, как и Форли, но я все же могу сориентироваться. Захожу в остерию, ясно вижу, как Глаз наблюдает за мной пьяным взглядом. С бешено колотящимся сердцем объясняю хозяину остерии, что ищу человека – это важно. Подробно описываю ее. Он смотрит на меня с той самой жалостью, когда приходится сообщать кому-то, что другого человека больше нет, – искренней, но за эти месяцы ставшей привычной. Рассказывает мне две новости, в которые невозможно поверить. Редента только что умерла. Она умерла в тюрьме, потому что убила свою мать.

Больше я ничего не хочу знать.

С того дня я прихожу на кладбище каждое воскресенье. С трудом сажусь в автобус или на велосипед – с чувством вины за то, что ненавидела ее и завидовала, с невыносимой мукой оттого, что так и не сказала: «Спасибо, я жива». Это мое искупление и мое исцеление. Если бы она была здесь, она бы поняла.

Виктория кивает, я глубоко вздыхаю. Разговор утомляет меня – у меня больше нет ни легкости речи, ни ясности мыслей, как раньше. От моего прежнего мужества осталась лишь тень. Она гладит мою ладонь без пальца.

– Эта проклятая война убила всех, даже живых, – тихо говорит она.

– Потому что живые не совсем живые: они выжившие.

Виктория закуривает еще одну сигарету, затем открывает сумочку. Достает картонную коробочку и протягивает мне:

– Это тебе. От моей сестры.

Я беру коробочку из ее рук.

– Мне?

– Да. Она была уверена, что рано или поздно ты ее найдешь. Она ждала тебя. И никогда не сомневалась. Когда поняла, что скоро умрет, передала это мне.

– А что это?

– Я не знаю. Она попросила, чтобы ты ее открыла. Я выполняю ее желание.

Я благодарю ее. Меня трогает, что Редента думала обо мне в свой последний час, но, в сущности, не удивляет. Незаслуженно я стала последним дорогим для нее человеком.

Виктория выдыхает дым, гасит сигарету носком туфли. Я очарована ее решимостью, той уверенностью, в которой нет ни капли высокомерия. Когда-то я была такой же.

– Послушай, – говорю я на одном дыхании, – ты знала Диаса?

Она мимолетно улыбнулась, но ее улыбка – горькая, полная тоски.

– Бруно? Конечно. Мы выросли вместе. – Неожиданно в ее спокойном голосе проскальзывает волнение. – Я его очень любила.

Меня давно терзает одно сомнение. Не тяжелое, но именно оно положило начало всему, как небольшой первый снег, который, усилившись, может вызвать лавину. Я решаюсь сказать об этом Виктории, хотя, возможно, не должна. Потому что время для ответов давно прошло. А может, потому, что я не смогу вынести то, что она мне скажет.

– Виктория, как ты думаешь… почему они не остались вместе? Он так сильно любил ее!

Неожиданный и неуместный вопрос, но она не удивлена. Виктория поднимает глаза, будто ищет способ пробудить сердце древнего существа, погребенного века назад, и закуривает еще одну сигарету.

– Он любил ее? Ты так думаешь?

– Безумно. Я никогда не видела любви сильнее.

– Но он ведь был обручен с тобой, разве нет?

Я провожу изувеченной рукой по лицу. У нас с Диасом не было почти ничего, что бывает у влюбленных, и при этом было гораздо больше. Мы разделили жизнь в ее переломный момент. Пережили одни и те же счастливые и жестокие надежды в один и тот же момент. Он научил меня всему, что я знаю, хотя теперь я понимаю, что многое было ошибкой. В этом непостижимом скопище ошибок, крови и ожиданий не было ни прогресса, ни победы – вот истина. Но мы пришли к ней вместе. И потому были так необходимы друг другу.

– Мы с Диасом, с Бруно, никогда не были обручены.

– Но все видели, как вы танцевали на вечере «Последнее танго». Я и сама это хорошо помню, – говорит Виктория, – хотя меня тогда не интересовали такие вещи. Там была половина Кастрокаро, и Редента тоже. Это выглядело унизительно, почти как оскорбление. И меня это удивило: я хорошо знала Бруно, и такая подлость была ему не свойственна.

Я отвожу голову в сторону, как от пощечины. И эта пощечина – воспоминание о том вечере.

– В нашей семье разразился скандал, – продолжает Виктория. – Отец лично вмешался и велел Реденте забыть его, будто Бруно никогда не существовал. Потому что позор был непоправим. Так она и сделала.

Я мысленно возвращаюсь к тому вечеру. Из всего, что случилось – бесчисленные смерти, которые я пережила или к которым причастна, разрушения, руины, пытки, – самым неизгладимым воспоминанием остается тот танцевальный вечер. Самым ярким. И теперь самым жестоким.

Мы с Диасом тогда были еще в доме маркизов. С тех пор как я осмелилась поцеловать его на Рождество, между нами возникла связь, которой я не могу дать определения. Я не понимаю, чего он хочет – и хочет ли вообще. Единственное, что его по-настоящему интересует, – дело. Это очевидно. Мы проводим бесконечные ночи в его комнате, обсуждая политику, продумывая действия, строя планы. Именно тогда он начинает мне доверять. Он вдохновляет меня и одновременно защищает – как отец, а не как любовник. В остальном он непостижим. Интересую ли его я, мое тело? Понять невозможно. Я не задаюсь вопросами. Мне достаточно его общества, его доверия. Достаточно дела и мысли о будущем, в котором он, так или иначе, будет рядом. Я знаю это.

Но в тот вечер он вдруг приглашает меня на танцы.

– Танцы?

Я смотрю на него в недоумении – это на него не похоже. Диас ненавидит подобные мероприятия и развлечения. Он всегда говорит, что нельзя поддаваться легкомысленным удовольствиям – ведь это трещина, в которую проникает фашизм, чтобы творить несправедливость. Мы не должны отвлекаться ни на мгновение. Это наш первоочередной долг.

– Танцы, да, – отвечает он. – Мы же совсем не отдыхаем.

– Я не умею танцевать.

– Я научу тебя. – Он настаивает. – Это особый случай. Рядом с Кастрокаро устраивают бал во время поста – такое больше никогда не повторится.

– Бал во время поста? Зачем? Как ты узнал?

Он неопределенно взмахивает рукой.

– Просто узнал, и все. А как вообще узнают о таком?

Мне никогда не нравилось танцевать, но я соглашаюсь, потому что вижу в этом романтический намек и потому что жду от его приглашения чего-то особенного.

– Но что мне надеть? Не могу же я пойти туда в таком виде, в одежде прислуги.

– Не волнуйся.

Он ведет меня наверх, где маркизы все еще сидят в гостиной и читают свои книги.

– Я бы хотел пригласить Ирис на танцы, – заявляет Диас.

Им это, должно быть, тоже кажется странным, потому что они широко улыбаются, удивленные.

– Конечно, правильно. Вы молоды.

Я молчу. Мысль о развлечении с детства вызывала у меня тревогу. Я начинала играть, только если была уверена, что выполнила все свои обязанности, а теперь, когда я вовлечена в борьбу, тем более не время для веселья.

– Но Ирис смущена, – продолжает Диас, обращаясь к хозяйке, – потому что ей нечего надеть. Эти женские заботы.

– Она права, – отвечает маркиза и встает. – Пойдем со мной, дорогая.

Она ведет меня в свою комнату и открывает шкаф. Я знаю его наизусть, потому что каждый день глажу ее платья и развешиваю их. Они великолепны.

– Выбирай что хочешь.

– Вы уверены? А если я его испорчу?

– Если испортишь, ничего страшного.

Я не разбираюсь в моде, никогда не могу определить, что мне больше идет.

– Решите вы.

Она задумывается на мгновение, затем берет длинное шелковое платье жемчужного цвета, с открытыми плечами, воздушными кружевами и вышивкой спереди. Подносит его ко мне.

– Элегантное, но не слишком пышное. И подчеркивает зеленый цвет твоих глаз. Тебе нравится?

– Да.

– И тебе нужны туфли на каблуке. Примерь эти.

Она протягивает мне пару кожаных туфелек с маленьким бантиком на носке. Я обуваю их, чувствую себя неустойчиво, но идти могу. Маркиза помогает мне одеться, расплетает косы и завивает волосы щипцами. Красит мне губы помадой, припудривает лицо – я поддаюсь ей, даже не глядя в зеркало.

– Ты очаровательна, – говорит она. – Не каждый день увидишь такую девушку.

Когда я спускаюсь к Диасу с подведенными глазами и в длинном платье, он лишь мельком смотрит на меня, не придавая значения моему виду. На нем пиджак, и, похоже, единственное, о чем он думает, – не опоздать.

– Пойдем, – говорит он и усаживает меня на мотоцикл маркиза.

Синьора одолжила мне еще и шубу, потому что февраль, холодно. Жемчужное платье развевается в разреженном ледяном воздухе, пока Диас направляется к Кастрокаро. Мы не въезжаем в город, а едем дальше по шоссе, ведущему к танцевальному залу в деревне. Притворяясь, что боюсь упасть, я прижимаюсь к Диасу и наслаждаюсь холодным ветром, обдающим лицо. Война и Глаз совсем близко, но в ту сверкающую ночь я не ощущаю даже смутного предчувствия беды.

Диас останавливает мотоцикл перед зданием, где толпятся люди. Праздник уже в разгаре, изнутри доносится музыка, и внезапно меня охватывает эйфория, желание танцевать. Диас слезает с мотоцикла, затем помогает мне. Он не оделся по случаю – на нем его обычные молескиновые брюки и рабочая рубашка. Но мне все равно нравится.

– У тебя глаза блестят, – говорит он мне.

– Теперь мне хочется потанцевать. А тебе?

Подходят еще люди: парни группами, девушки в сопровождении матерей. Я одна так нарядно одета и не знаю, ощущать ли свое превосходство или неловкость.

Диас берет меня под руку – может быть, теперь он замечает мою красоту и гордится тем, что его видят с такой девушкой. Перед входом стоит мужчина, один, без пары. Он не заходит в зал, а внимательно смотрит по сторонам, словно кого-то ищет. Когда замечает нас, его взгляд задерживается. Я его не знаю: высокий, крепкий, уверенный в себе. На нем коричневая вельветовая кепка.

– Добрый вечер, – улыбается он.

Диас останавливается перед ним.

– Добрый вечер.

– Добро пожаловать. Праздник уже идет, чего же вы ждете?

– Ирис, – говорит мне Диас, – иди в зал, сядь. Я сейчас приду.

– Нет, я подожду тебя.

– Иди, пожалуйста. Мне нужно поговорить с этим человеком. Всего на минуту.

Мужчина не сводит с меня глаз, и его взгляд трудно разобрать – то ли почтительный, то ли наглый. Я хочу сказать Диасу, что стесняюсь заходить в зал одна, в этом роскошном платье, которое надела только ради него, и что он должен пойти со мной. Но я киваю и иду. Это еще то время, когда я доверяю ему и следую каждому его слову.

Танцевальный зал охвачен хаосом, затянут пеленой дыма, что создает приглушенную, почти нереальную атмосферу. Я пробираюсь сквозь толпу людей, которые то встают, то садятся, то толкаются, пока не нахожу свободный стул. Сейчас меня пригласят на танец, думаю я, и действительно, тут же подходит невысокий, коренастый мужчина, явно пьяный.

– Нет, спасибо.

– Пойдем.

– Я жду своего… – я задумываюсь лишь на мгновение, – жениха.

– Видимо, он не в себе, раз оставляет такую девушку одну, – усмехается он и исчезает.

Я оглядываюсь в поисках Диаса, наблюдаю за парами на танцплощадке, за их головокружительной радостью. На фоне царящей вокруг нищеты их веселье кажется мне жалким, каким-то трогательно убогим.

Свет гаснет, пары в восторге и продолжают танцевать в темноте. Когда он снова включается, среди толпы появляется Диас. Прежняя бодрость исчезла, кажется, что внезапное желание развлечься уже растаяло, оставив после себя раздражение и подавленность. Тем не менее он подходит ко мне и шепчет на ухо, что приглашает меня на вальс, в тот момент, когда свет снова становится приглушенным. Он даже делает неловкий поклон, и я протягиваю к нему руки.

Это не как в Таволиччи, где на площади играли четыре музыканта с мандолинами, – это настоящий праздник с оркестром, исполняющим романтические и модные песни. Меня пробирает дрожь волнения и неловкости, когда я встаю, выставляя напоказ платье маркизы, и люди восхищенно расступаются, пропуская меня. Диас сжимает меня крепко, как никогда прежде. Прижимается губами к моему лбу и ведет меня, и на миг мне даже кажется, что он хочет поцеловать меня прямо здесь, на глазах у всех. Способен ли он на такое? Не задумываюсь, я вообще ни о чем не думаю. Мы кружимся в вальсе среди других пар, обнявшись, и я чувствую себя счастливой. Ощущение полноты жизни, вознаграждение – чувство похожее и вместе с тем противоположное тому, что я испытала, покидая дом в Таволиччи. Новое волнение, смутное ощущение всемогущества. У меня есть любовь – благодаря ей я могу все.

Я не знаю этих песен, но они прекрасны – поют о вечной любви или, наоборот, о любви невозможной. И я жду, что он признается мне в любви, выразит свою неудержимую страсть. Но внезапно Диас отстраняется и раздраженно выдыхает. Устал. Слишком много суеты, слишком много людей, притворяющихся свободными. Ему здесь невыносимо.

– Хочешь уйти? – разочарованно спрашиваю я.

– Да. Поедем домой.

Он тянет меня за руку, я, прихрамывая, ковыляю за ним на каблуках, от которых теперь у меня горят ноги. Забираю шубу – на улице воздух ледяной. Должно быть, уже за полночь, и вокруг танцевального зала пустынно и безмолвно. У входа все еще стоит тот мужчина. Я присматриваюсь: у него красивый точеный профиль, густые темные волосы, хотя он уже немолод. На поясе висит нож. Он, без сомнения, фашист – это выдает его манера держаться. Я их теперь сразу узнаю.

Диас снова просит меня подождать и подходит к нему.

– Меня все видели. Довольны? – шипит он тихо.

Но я все равно слышу.

– Важно, что тебя увидел тот, кто должен был увидеть. И смотри, чтобы эта история не всплыла. Понял?

Я не понимаю, о чем они говорят, но не успеваю задуматься, потому что мужчина показывает на меня и, повышая голос, восклицает:

– Не представишь мне свою девушку?

Я не его девушка, и Диас наверняка сейчас это объяснит. Но неожиданно, он ничего не отрицает, и у меня резко кружится голова, оттого что я тоже решаюсь не опровергать. Я подхожу к мужчине, протягиваю ему руку – он ее пожимает.

– Ирис.

– Примо. Поздравляю, вы очень красивая.

Мне еще никто никогда не говорил этого так прямо, и я чувствую одновременно смущение и удовольствие.

– Спасибо.

– Нам пора, – вмешивается Диас.

Примо улыбается.

– Правильно, уходи. Здесь тебе не место.

Тон у него жесткий, и я не понимаю, это шутка или угроза.

Диас молча уходит с кривой ухмылкой. Когда мы садимся на мотоцикл, я спрашиваю его, кто этот человек.

– Мой отец, – сухо отвечает он.

Он никогда не рассказывал мне о своей семье. Я даже не знала, что у него есть отец, что в его жизни было хоть что-то, кроме «дела». Правда в том, что я о нем ничего не знаю.

– Почему он тебя прогоняет?

– Есть вещи, которые мне трудно тебе объяснить, Ирис.

– Не волнуйся. Ссоры случаются и в самых хороших семьях.

Он едко усмехается.

– Не говоря уже о самых плохих.

Мы возвращаемся в дом маркизов, и недовольство, охватившее Диаса после встречи с отцом, так никуда и не исчезает. А я, наоборот, счастлива, воодушевлена.

– Ну так что? – спрашиваю я его, желая спокойной ночи. – Я правда твоя девушка?

Он бросает на меня молниеносный взгляд, как лисица, застигнутая в свете ночного фонаря, в одно мгновение прижимает меня спиной к стене, берет мое лицо ладонями и жадно целует в губы. Затем открывает дверь своей комнаты и подталкивает меня к кровати. Я чувствую прилив стыда – не из-за того, что сейчас произойдет, а потому, что боюсь оказаться неумелой.

– Я не умею, – бормочу я, как когда он пригласил меня танцевать.

– Я тебя научу, – повторяет он.

Это стало одной из тех многих вещей, которым он научил меня. И, возможно, тем, что закончилось хуже всего.

Мы с Викторией ждем автобуса, она – во Флоренцию, а я – в Форли. Она рассказывает мне о себе, о своей работе, что хочет стать врачом и учится по ночам, после смены в больнице. Отмечает, что война сильно продвинула медицину вперед и теперь многие из тех, кто еще несколько лет назад был бы обречен, смогут выжить. Война усовершенствовала как средства убийства, так и инструменты спасения – две стороны одного прогресса. А прогрессу, чтобы существовать, нужны трупы. Свежие, аппетитные трупы, которыми можно кормиться в обмен на иллюзию, что их со временем станет меньше. Прогресс зиждется на насилии: Диас, Глаз и Виктория знают это. И я – тоже.

Вдалеке появляется мой автобус.

– Я рада, что познакомилась с тобой, – говорит она.

– Я тоже. Как будто встретила Реденту.

– Это правда.

Мы обнимаемся.

– Не знаю, когда снова приеду. Из Флоренции дорога долгая и…

– Не волнуйся, – улыбаюсь я. – О твоей сестре я позабочусь.

Она достает из сумки клочок бумаги и ручку, записывает адрес.

– Пиши мне, если захочешь.

– Конечно.

Я сажусь в автобус, миниатюрная, по-мужски угловатая фигурка Виктории становится все меньше, и я перевожу взгляд на холмы. Они мягкие, чистые. Глядя на этот пейзаж, можно подумать, что войны никогда и не было. И все же совсем рядом гора Коломбо – там до сих пор лежат трупы тех, кого я убила. Но их не видно. На вершинах уже снег, надвигается очередная зима, и меня пробирает дрожь. Холод, что сковывал меня в горах, так и не ушел. Он останется со мной, как шрамы, оставленные Глазом, как боль от того, что я покинула Паоло и мать. Как сожаление, что так и не поблагодарила Реденту. И как вина за смерть Диаса.

Все они мертвы, а я жива.

Наперекор всякой логике и справедливости – я жива.

Единственная, кто должен был умереть, потому что предала, ошиблась, доверилась не тому и усомнилась в том, кто любил правду, – по иронии судьбы, я жива.

Я думаю, как и каждый день, каждую секунду, о том, как познакомилась с Диасом, когда приехала из Таволиччи и он спросил:

– Ты Ирис?

Это было начало? Начало – там, где мы решаем его разместить. Там начинается наша ответственность. Тогда, на вокзале, я ничего не осознавала, просто ответила:

– Да, я.

Вспоминаю о коробочке, которую передала мне Виктория, достаю ее из сумки. Должно быть, там колечко, украшение, какая-нибудь безделушка, которую Редента хотела сохранить для меня. Те несколько дней, что мы провели вместе, те дни с Глазом стали самыми неизгладимыми в нашей жизни, и она их не забыла. Развязываю потертую ленточку, открываю упаковку. Меня охватывает головокружение и привычное леденящее чувство, когда не могу отличить реальность от снов, настоящее от прошлого.

В коробочке лежит круглый бело-голубой камень.

Стеклянный глаз.

У меня сжимается желудок, я закрываю крышку. По телу пробегает жар, но внутри – холод. Я дышу – ничего другого не могу. Дышу.

– Вам плохо? – спрашивает мужчина.

Я не отвечаю, кладу голову на сиденье и судорожно ловлю воздух.

Когда сердце немного успокаивается, я снова открываю коробочку, смотрю на глаз. Каким-то непостижимым образом Редента добыла его и сохранила: амулет, якорь, трофей уцелевшей. Мрачное воспоминание, которое можно зажать в кулаке, навсегда.

Я беру его своими четырьмя пальцами. Он смотрит на меня, дрожа в такт ухабам дороги, кажется, его ледяной зрачок вращается, все еще полный ненависти.

Я закрываю глаза, ожидая, что Глаз явится из темноты, чтобы мучить меня, но вместо него вижу солнце и радостного Паоло, который бегает по школьному двору с другими детьми Таволиччи. Маркизов, которые не спят по ночам и пишут статьи в газету, наполненные верой в будущее. Реденту, которая, прихрамывая, катит по улице тележку, счастливая оттого, что я свободна.

И Диаса, который встретил меня на вокзале.

– Ты Ирис?

Да, я.

Я жива.