Узнав о Марианне, мать не пролила ни слезинки. Она тоже захотела подняться на вершину Большого колокола и оттуда изливала всю свою ярость, выкрикивая самые страшные проклятия в адрес святых, своего мужа, фашистов и всего Кастрокаро. Четверым пришлось силой уводить ее вниз: на каждого, кто пытался ее успокоить, она набрасывалась как змея, плевалась, ругалась и до крови расцарапывала себе голову и лицо, будто одержимая.

– В Адальджизу вселился дьявол, – говорили женщины, крестясь. – Был бы здесь дон Феррони, он бы исцелил ее благословением.

Но дон Феррони все еще сидел в тюрьме, а в Кастрокаро входили поляки, и ни у кого не было ни времени, ни желания ей помочь. Поэтому мы положили Марианну и Розу в гроб, сколоченный кое-как, и поспешно потащили их на кладбище, словно украли, пробираясь между танками союзников, въезжавшими на бульвар, и толпами людей, которые их приветствовали, праздновали и танцевали на улицах. Я подумала, что не только свадьба, но и похороны сестры превратились в фарс. И что она этого не заслуживала.

Похоронив их, мать перестала выходить из подвала крепости, вырывая оставшиеся седые волосы, худая, как в пост, озлобленная на мужчин, и особенно на Христа. Постепенно переселенцы перестали обращать на нее внимание, и только я продолжала выслушивать ее крики.

Поляки тем временем обосновались в городе. Они были не так злы, как немцы: не убивали нас и не угрожали, но ели без меры, требовали женщин, хозяйничали. Мы не могли понять их речь, и они раздражались и кричали девушкам «Курва, курва!» или «Йебаць!», что явно было ругательством на их языке. Поэтому мы голодали сильнее, чем раньше, и кто-то сказал: «Зато теперь мы свободны», но свобода никак не наполняла животы, люди охотнее предпочли бы работу или хотя бы кусочек колбасы размером с наперсток.

Наш Кастрокаро превратился в руины. Немцы взорвали все дороги на въезде в город: мост, большую дорогу и, главное, виадук на шоссе. Этот последний взрыв сдвинул камни и валуны вокруг, и они рухнули, как при землетрясении. Обрушились дом престарелых, детский сад, электростанция и газовая мастерская. Рухнул бордель «Борго-Пиано» – вместе с женщинами внутри. Развалился наш дом в Санта-Марии. Смертей было не сосчитать.

Солдаты, которые возвращались с фронта, казались ошарашенными. Сначала жены радовались их возвращению, но вскоре замечали, что мужья будто ничего не понимают: спят целыми днями, а когда бодрствуют, молчат или говорят сами с собой. У кого-то не было ноги, у кого-то руки, и трудно было поверить, что такие люди будут восстанавливать Италию.

Синьор Верита́ – один из немногих, кто вернулся домой нормальным. Он пришел почти сразу после освобождения, постаревший, но все тот же, и сразу заявил, что хочет вернуться на свою ферму. А мы с матерью оказались вместе с другими в деревянных бараках, которые построили для переселенцев на поляне у реки. В бараке ничего не было – временное жилье, пока не построят дома, но нужно было быть благодарным хотя бы за это.

Мать все равно разозлилась. Она зациклилась на Санта-Марии и не верила, что дом разрушен бомбами, кричала, что это ложь, которую распустил ее муж, потому что не хотел расставаться со своей шлюхой, забеременевшей от него перед их свадьбой, а я все знала и подло потакала ему. Она успокаивалась с наступлением темноты, засыпала, и тогда я наконец обретала покой. Я молилась за каждого из близких мне умерших, а потом за тех, кто, возможно, жив: за женщину Бруно. Я не знала, где она, выжила или нет. Знала только, что сделала все, что могла, чтобы спасти ее. И мне это приносило утешение.

Мать отошла к доброму Господу утром в день Пресвятой Богородицы Цветов 1945 года. Вечером она легла спать, хорошо себя чувствуя, но утром не проснулась. Как только я это заметила, раздался праздничный звон Большого колокола – наконец-то мы снова отмечали Святую покровительницу службой и процессией, – и я подумала, что это настоящее чудо: после всей той горькой жизни, что выпала на долю матери, Богородица захотела подарить ей легкую, как благословение, смерть.

Я легла рядом с ней на кучу соломы, что служила ей постелью. Поблагодарила за то, что она вырастила меня и заботилась обо мне, и попросила у нее прощения за те моменты, когда была к ней неуважительна. И тогда я сказала себе, что теперь она среди тех, кого зовешь, а они не могут ответить, и ты встречаешь их только по ночам – во снах или в таинствах. Я уже привыкла к бедам, но эта показалась мне самой страшной, потому что теперь я осталась совсем одна. Я окажусь среди калек, просящих милостыню у церкви, умру от голода или холода, как солдаты на войне, даже если живу у себя дома, в Кастрокаро, и войны больше нет. Но порча все равно останется со мной. И я знала, что она станет моей погибелью.

Я вышла из барака на свежий воздух, остальные пошли в церковь.

– Редента, вы не идете на службу? – спросила меня женщина, соседка из барака, стоящего чуть дальше.

– Нет.

– А Адальджиза?

– Она еще спит.

– Пусть отдыхает, бедняжка.

И тогда мне пришла в голову мысль – настолько странная, что поначалу я испугалась. Но времени на сомнения не было, и я убедила себя, что все правильно. Может, это было то же самое, что и тогда, когда я везла на тележке женщину Бруно: я ощущала несвойственную мне решимость, словно ее дух иногда вселялся в меня, придавая мне смелости.

На углу виа Постьерла и виа Порта-дель-Ольмо Минго́ торговал углем и топливом и днем и ночью. Я взяла у него в кредит канистру керосина и на обратном пути остановилась на церковной площади, чтобы все, кто выходил со службы, меня увидели.

– Куда ты идешь с этой канистрой, Редента? – спрашивали они.

– Обогреть дом.

– Да ведь солнце жарит!

Вернувшись в барак, я поцеловала свою бедную маму в лоб и сердце, еще раз попросила у нее прощения, затем облила соломенный тюфяк и комнату керосином, как это делал Глаз, поджигая дома негров. Зажгла палку с одного конца и бросила ее. Барак вспыхнул мгновенно, а я стояла и смотрела, с канистрой в руке, из которой капал керосин.

Тут же подбежал мужчина с выпученными глазами.

– Пожар, Святой Боже!

Появилась соседка, та самая, что спрашивала меня, пойду ли я на службу.

– Редента, что случилось? Как вы себя чувствуете?

– Так надо было, – ответила я. – Теперь она покоится с миром.

– Кто? – И вдруг она поняла: – Матерь Божья, там же Адальджиза!

– Так надо было, – повторила я. – Мне сказали мои мертвые братья и сестра.

Кто-то начал таскать воду и тушить пожар. Женщина в ужасе посмотрела на меня и убежала. Я села на груду обломков среди бушующего пламени и людей, которые бегали, кричали и взывали к Богу, и стала ждать, когда за мной придут.