Утром я проснулась в тишине, которая казалась нереальной. Даже воздух изменился: мы уснули, когда лежал снег, а теперь как будто наступила весна. Я недоверчиво поднялась с постели и увидела, что у Марианны открыты глаза. Она лежала на койке и смотрела в пустоту, белая как смерть. Одной рукой она обняла Розу, которая спала, прижавшись к ней.

– Как ты думаешь, почему так тихо? – спросила я ее. – И тепло. Может, мы все умерли?

– Мертвые не чувствуют голода, – возразила она. – Мы еще живы.

Я осмотрелась. На матрасах лежали мать и Верита́, с тем же отрешенным выражением, которое застыло у нее на лице с тех пор, как повесили ее сына, и которое не исчезало, даже пока она спала. Да, мы были живы.

– Аурелио обещал жениться на мне, – сказала моя сестра. – На этот раз по-настоящему. Как и должно быть.

Я погладила ее холодную руку.

– Отдыхай, Марианна. Это была плохая ночь.

– Наоборот, она была чудесной. Мы всю ночь любили друг друга.

Она все еще не отошла от сна.

– Давай выйдем на воздух.

Мы вышли на площадку крепости. В небе огромная черная туча превратилась в туман. Снег таял от жары, и даже малиновки запели.

– Какой сегодня день? – спросила Марианна.

– Я не знаю.

– Должно быть, одиннадцатое ноября. Лето святого Мартина.

– Да.

– Прекрасное утро для свадьбы, правда?

Я закрыла глаза.

– Да.

Она повернулась ко мне спиной и пошла обратно в подвал. Забормотала что-то: «Аурелио», еще какие-то слова, которых я не расслышала, и засмеялась.

Эта внезапная тишина показалась мне хуже бомб. Так же тихо было в ночь святого Роха и в ночь засады на Глаза. Я ковыляла по двору, пока не добралась до пролома в стене. Просунула здоровую ногу, подтащила дурную и через почти сто дней снова пошла по Кастрокаро.

За крепостью ничего не изменилось. Лес был густым, и, несмотря на сажу, в воздухе стоял аромат дикого вереска. Я добрела до виа Сан-Джованни, чтобы взглянуть на дом. В стенах зияли дыры от пуль, окна выбиты. Наверняка пол так и оставался залит кровью.

Я направилась к Большому колоколу. Часы остановились, но башня стояла на месте – высокая и внушительная – и будто говорила: «За века я повидала немало бед, и то, что случилось с вами, не хуже и не страшнее других, оно пройдет, растворится во времени, как все остальное». Я подошла к дверке. Она была открыта.

Внутри Большого колокола было так же темно, как тогда, когда я вошла сюда с Бруно. Сквозь проемы просачивалось ровно столько света, чтобы можно было видеть ступеньки. Я начала подниматься. Первые шаги дались легко, потом дурная нога загорелась огнем. Я шла вперед, цепляясь ногтями за стену, и мне казалось, я чувствую, что Бруно где-то рядом, – я все еще не верила, что он мертв. Тогда я сказала:

– Смотри, я здесь.

Надеялась, что он явится ко мне, как мои мертвые братья и сестра. Но Бруно не ответил и не пришел.

Когда я уже задыхалась, едва не отдавая Богу душу, надо мной открылся ярус, где висел колокол. Он был таким огромным, что я поняла, почему в ясные дни его звон доносился до Монтепаоло или Довадолы. Собрав остатки сил, я добралась до вершины – грудь сжимало от усталости и волнения – и высунулась из-за каменного парапета, чтобы наконец увидеть мир.

Но мира больше не существовало.

Сквозь пелену дыма я разглядела лишь бескрайнее поле развалин. Вместо домов, зданий и улиц лежали груды руин и горящих обломков, как в пустыне, где, однако, что-то шевелилось. Это были ду́хи тех, кто пережил конец. И мы были среди них – даже мы, живые.

В этот момент мне показалось, что за спиной послышались легкие шаги. Я обернулась – на лестнице появилась изможденная тень. «Призрак Маргариты», – подумала я, но это была Марианна с Розой за руку. Она шла босиком по снегу в длинном белом платье, которое достала неизвестно где, в грязном рваном платке на голове, спускавшемся по спине, а Розе она заплела косы. Исхудавшая, лихорадочно возбужденная Марианна была по-прежнему красива, с ясными глазами и идеальным круглым животом под платьем. Она молча посмотрела на меня и, подхватив Розу на руки, быстро и легко, как кошка, подтолкнула себя. Платье, раздувшееся в воздухе, напоминало огромный белый цветок.

– Нет! – закричала я, и девочка тоже вскрикнула.

Послышался мягкий удар о снег.

– Марианна… – пробормотала я. – Роза…

Я отшатнулась назад и, чтобы не упасть, вцепилась в веревку колокола. Резкий звон разорвал тишину впервые за долгое время, и кастрокарцы, должно быть, решили, что это сигнал об освобождении. А потом тишина вновь объяла все.