Бруно и остальных повесили под аркадами галерей, хотя они уже были мертвы. Хотели, чтобы их увидел весь город. Жителей Кастрокаро выгоняли из домов криками:

– Идите, Диас здесь!

Стучали во все двери, чтобы вышли все – дети, старики, женщины. Все.

Марианна тоже настояла, что пойдет. Переселенцы в крепости уговаривали ее не ходить не смотреть на это страшное зрелище, говорили, что лучше помнить Аурелио белым и румяным, каким он был, когда ухаживал за ней. Но она ответила, что так мало видела мужа живым, что хочет хотя бы несколько часов побыть с ним мертвым. И никто не смог переубедить ее.

Тогда вдовы одолжили нам свои черные платки, и я, мать, Марианна и Верита́ отправились к галереям. Уже издали мы заметили тела, полуголые, висящие на веревках, как тряпичные куклы. Сначала выделялись только руки и ноги, а потом, когда мы подошли ближе, – лица и головы, запрокинутые назад и вверх, словно они не хотели больше видеть этот мерзкий мир, который был под ними. Мать машинально прикрыла глаза Марианне, но та оттолкнула ее и бросилась к Аурелио. Упав к его ногам, она зарыдала и закричала, что фашисты – свиньи и подонки и что она надеется, все они, один за другим, попадут в ад, эти проклятые убийцы.

«Прощай, – подумала я. – Теперь они повесят ее рядом с Аурелио».

Но немцы молча смотрели на нее, будто не слышали, а некоторые опустили головы и отвернулись. Ей и синьоре Верита́ разрешили скорбеть – как вдове и матери погибшего. А нам пришлось изображать радость: вскидывать руки в фашистском приветствии и кричать «Да здравствует дуче!» под страхом смерти. Поэтому они плакали и за нас тоже.

Когда мать поняла, что на веревке висит Бруно, она застыла, как соляной столп.

– Ты знала, что это он? – прошептала она.

– Нет.

– Кто бы мог подумать, – пробормотала она убитым голосом. – Бедный Бруни. Он герой.

Наверняка она пожалела, что проклинала его на чем свет стоит, пока он был жив. Война изменила все: рассуждения, представление о людях и событиях. Бруно был преступником, а Диас – героем.

Я подняла глаза. Они повесили его с обнаженным торсом – кости выпирали под кожей, настолько он был худой, – со связанными за спиной руками. Грудь его была разбита от моего выстрела, и засохшая кровь образовала на теле черные волнистые узоры. Волосы откинуты со лба – и это единственное, что я узнала. В остальном это уже был не Бруно.

Я все еще не могла поверить в то, что сделала, и, возможно, именно так спаслась от безумия. Я видела женщину, похожую на меня, направляющую автомат на Бруно, но это была не я – это невозможно. Я убеждала себя в этом, хотя перед глазами стояли его глаза, полные облегчения и растерянной благодарности, когда они в последний раз смотрели на меня.

В крепость мы вернулись уже вечером.

Марианна спустилась в подвал, бросилась на тюфяк, скрестила руки на груди, как в те времена, когда Аурелио не отвечал на ее письма, и сказала, пусть все считают ее мертвой. Мать и синьора Верита́ умоляли ее одуматься и помнить, что у нее есть ребенок, о котором нужно заботиться.

– У меня не один ребенок, – холодно ответила она. – У меня их двое.

– Как?

– Я беременна.

Мать была потрясена сильнее, чем когда увидела повешенного Бруно.

– Чертова Богородица! – закричала она, потому что теперь богохульствовала, как мужчины. – Что ты такое говоришь?

– Он иногда приходил ко мне на ферму. Не спрашивайте меня ни о чем, я не хочу разговаривать.

И она закрыла глаза, словно покойница в гробу.

– Вот как мне приходится жить! – заплакала мать. – Одна дочь умерла во Флоренции, другая – калека, третья – тронулась умом. Видимо, в тот день я была среди тех, кто распял Христа.

– Так или иначе, мы все распяли Христа, – грустно ответила Верита́.

Наступила ночь. Мы устроились в нишах подвала среди камней, пыли и руин. Нарастал гул приближающихся самолетов, и мы лежали, сжавшись и затаив дыхание в тишине. Бомбы не сбрасывали, и мы уснули.

– Это были не самолеты, – заявила моя мать утром. – Это призрак Маргариты оплакивал Диаса.

В последующие дни стало известно, что Глаза торжественно похоронили в Равенне рядом с его отцом, фашистским мучеником. Люди испытали облегчение от того, что он наконец исчез из Кастрокаро, словно опасались, что даже из-под земли он мог бы продолжить их мучить.

– Среди всех этих несчастий, что и собаке в церкви не выпадает, у нас хоть одно благословение: этот черт сдох. Верно, Редента? – повторяла мать.

И это стало единственным утешением тех дней.

О чем бы ни заговаривали люди, все сводилось к обсуждению бойни на виа Сан-Джованни. Люди гадали, как так вышло, что партизаны угодили в западню прямо в доме врага. Никто не мог понять.

– Редента, – спрашивала мать, – ты, случайно, не была с ними? Скажи правду.

– Нет. Я сбежала вечером, чтобы найти вас.

– Ну и слава богу. Но как же вышло, что такой умный человек, как Диас, так попался?

Все прояснялось постепенно – по обрывкам, по догадкам. Стало достоверно известно, что с Глазом прибыли двадцать с лишним человек, вооруженные до зубов, – значит, кто-то его предупредил. Предатель под каким-то предлогом заманил Диаса в дом на виа Сан-Джованни, а затем сообщил батальону «М», что крыса в ловушке. Предатель, выдававший себя за партизана, стукач, которому Диас доверился. Кому-то это показалось странным, но не слишком – шпионы теперь повсюду, хитрые и злые, как чертополох.

Я ни о чем не думала. Я лишь повторяла себе, что Бруно под конец сдержал свою клятву: он освободил меня от Глаза. Но клятву жениться на мне он не исполнил. Теперь уже и не мог объяснить почему.

Батальон «М» вскоре покинул город – говорили, что отправились сражаться в горах Валле д’Аоста. Ушли, как и пришли, утром в конце августа. Те, кто видел, как они отправлялись в поход, заметили среди них двух кастрокарцев. Один из них был мой отец. Другой – парень, которого я знала много лет: Зуко́ из Болга.

Начались бомбардировки. Сегодня союзники ударяли по Кастрокаро, завтра – по Довадоле или Терра-дель-Соле, и, как только издалека доносился глухой рев самолетов, люди сходили с ума и прятались где могли, молясь Богородице и плача от страха. Мы узнали, что от Форли не осталось камня на камне: одни мертвы, другие покалечены, третьи схоронились кто где – еще хуже, чем мы. Говорили, что дон Пиппо, священник аббатства Сан-Меркуриале, несколько дней подряд собирал на пьяцца Саффи, в церкви, на обломках стен, куски человеческих тел, складывал их в небольшие ящики и отвозил на кладбище, чтобы отпеть и похоронить. Говорили еще, что Форли так разгромили, потому что это был город дуче. И все ждали союзников, как ждут Воскресения Христова, даже если они рушили все вокруг сильнее других.

В крепости переселенцы просыпались утром уже в ужасе перед бесконечным днем, который им предстояло пережить, пытаясь угадать, когда начнется бомбардировка. Люди стали обращать внимание на любой знак, который мог предсказать налет: дует ли ветер в сторону моря или гор, вылезла ли змея из камней, пролетела ли стая ворон. Одна женщина, родившаяся в «вуали Богородицы», стала всматриваться в облака и по фигурам, которые те образовывали, предсказывать, пролетят ли сегодня самолеты. Однажды, когда она сказала, что все спокойно, люди вышли добыть еды, а в три часа с неба посыпался град осветительных ракет, и сама ясновидящая едва не погибла. С тех пор ей больше не верили – напротив, решили, что она ведьма, и впали в еще большее отчаяние.

Потом поползли слухи о говорящей свинье.

Женщина с деревянной ногой, та самая, которая присматривала за нашим поросенком, пока не придет время его зарезать, как-то раз сказала, что он говорит.

– Как это возможно? – возразила моя мать.

– Я сама слышала.

– Это свинья, Тонина. Она хрюкает, как и все остальные.

– Не спорьте: надо просто уметь перевести.

– Так что же он вам сказал?

– Он сказал мне: «Хр-рм».

Тем временем люди, подслушав разговор, стали подходить ближе.

– Хр-рм? Хр-рм – что?

– Хмурый день, да? Хмурый день! И ведь точно, вчера, сразу после того, как он меня предупредил, упали бомбы.

Переселенцы собрались вокруг свиньи. Поросенок снова хрюкнул.

– Вы слышали? Он снова сказал! – крикнула женщина.

– Я тоже слышал, – совершенно серьезно признал какой-то мужчина.

– И я.

В этот момент рев самолетов пронзил небо, мы не успели опомниться, как на нас обрушился шквал бомб.

– Вы видели? – закричала женщина, закрыв голову руками, а все уже бежали в подвал.

С этого момента поросенок стал настоящим кумиром. Люди делились с ним последним кусочком хлеба, гладили и умасливали его, думая, что, если обращаться с ним по-доброму, он больше не принесет плохих вестей.

– Люди совсем рехнулись, – говорила Верита́, которая никогда не верила в эти сказки.

И все же каждое утро переселенцы спрашивали свинью, и каждый раз она хрюкала: «Хр-рм», и самолеты прилетали, сбрасывали бомбы и поливали свинцом все вокруг.

Никто не осмеливался выйти из крепости – еды не хватало, и мы мучились от голода и страха, сидя в темноте, как черви, не видя ни света, ни проблеска надежды. Но когда однажды Верита́ заикнулась, что, может быть, стоит зарезать поросенка, все накинулись на нее и кричали, что лучше убьют ее, чем зарежут говорящую свинью.

В этом безумии Марианна, на удивление, пришла в себя. Да, она лежала в постели, но из любви к ребенку, которого носила, решила не умирать, хотя была настолько худой и истощенной, что походила на смерть.

– Как только война закончится, ты оправишься, – подбадривала ее мать.

Теперь каждый разговор начинался со слов: «Как только война закончится». Но война все длилась, а теперь еще стало холодно и выпал снег, и с холодом голод казался еще чернее.

По ночам переселенцам снилась еда, но это были кошмары. У женщины с деревянной ногой сын пропал без вести в России – во сне он вернулся домой, но она была так голодна, что, увидев его, схватила и съела. Его мясо было таким ароматным и сладким на вкус, что она пришла в религиозный экстаз. А потом, проснувшись, со стыдом рассказала нам свой сон. На следующую ночь во сне она опять ела своего сына и с ужасом думала, что сходит с ума.

Наконец свинью решили зарезать. Поросенок был таким худым, бедненький, что остались одни кости и он почти не хрюкал. Когда Верита́ выстрелила в него, он в последний раз издал «хр-рм» – скорее изумленно, чем испуганно, – и рухнул плашмя на снег.

Мы начали его свежевать, и на площадку вошли двое немцев.

– Хайль Гитлер, – поздоровались они.

Верита́ в ужасе прошептала, что они пришли сообщить ей плохие вести о муже, остальные же с тревогой смотрели на поросенка, думая, что солдаты хотят его отнять. Вместо этого немцы заговорили на своем ломаном итальянском, и мы поняли только:

– Нужна помощь. Работа.

Они указали винтовками на наших мужчин: Минго́ и двух молодых парней – и забрали их с собой.

Женщины тут же ушли в часовенку читать молитвы за бедных мучеников, пока старики и дети продолжали свежевать свинью.

Вечером все трое вернулись. Уставшие до изнеможения, они рассказали, что немцы привели их к мосту на дороге и приказали вырыть двадцать ям глубиной с могилу и набить их динамитом.

– И что они собираются с этим делать?

– Хотят взорвать виадук, чтобы преградить путь союзникам.

– Союзники! – закричала женщина с деревянной ногой. – Слава Богородице!

– Если бы вы видели эти ямы, полные взрывчатки, – ответил Минго́, – вы бы так не радовались.

То, что вскоре произошло, невозможно ни описать, ни представить.

Грохот взорванного виадука, взлетевшего в воздух, сотряс Кастрокаро, а земля содрогнулась, словно при землетрясении. Из щелей в подвалах мы видели, как небо заволокло черным дымом, окутавшим все вокруг, точно покрывало из смолы. Стемнело, хотя было еще утро. Грохот и взрывы продолжались до вечера, повторяясь, не утихая, громче сотен самолетов, тысяч бомб.

И мы прятались в своем подземелье, наблюдая до самой ночи, как густела черная пелена.