Когда пришли фашисты, я уже пряталась в лесу у крепости. Никто меня не искал, поэтому никто и не нашел. Я сидела на корточках в зарослях ежевики, пока не услышала, как они снова завели машины и уехали. Я успокоила дыхание и поковыляла в Санта-Марию, к матери.

Нужно было прогнать из головы то, что только что произошло. Я пыталась молиться, но не могла. Тогда я подумала о женщине Бруно, которая, возможно, была жива. Может, она жива, повторяла я себе, может, жива. И это стало моей молитвой.

Тьма рассеивалась, и день святого Роха уступал место дню какого-то нового святого. Было как во сне, когда не понимаешь, движешься ты вперед или назад, все вокруг настоящее или выдуманное, уже произошло или только суждено. Пока я ковыляла, небо окрашивалось в розово-оранжевый цвет, похожий на чудо. В эту ночь я должна была умереть, а вместо этого передо мной вставал самый прекрасный рассвет, который можно вообразить. Жизнь была странной, она переворачивалась самым непостижимым образом. Даже такая простая жалкая жизнь, как моя.

Я постучала в дверь матери, но никто не ответил. Может, она пошла к семье Верита́, чтобы не оставаться одной, – и я направилась к ферме на виа Сордженти. В деревне было еще более пустынно и тихо, чем в городе, и, когда я приблизилась, увидела, что виноградники, поля, фруктовые сады сгорели и осталось лишь поле обуглившихся головешек.

Я вошла во двор, где танцевала с Глазом в день своей свадьбы. Дверь была выбита, стекла в окнах разбиты. Кто-то поджег свинарник, хлев, курятник. Вместо амбара стоял черный как смоль каркас.

Я вошла в дом. Великолепная богатая кухня Верита́ была пуста: унесли мебель, льняные скатерти, кружева, сплетенные на коклюшках. В кладовой, полной ветчины и сыра, казалось, пронесся ураган. Не осталось и следа от процветающего уютного места, где так счастливо жила Марианна.

Я поднялась по лестнице в комнаты. В спальне моей сестры еще стояла кровать. Я села на нее и в отчаянии пыталась осознать происходящее. На меня навалилась бесконечная усталость, и незаметно для себя я уснула. Но ненадолго.

– Боже милостивый, Редента! – прокричал кто-то.

Я открыла глаза и посреди захламленной комнаты увидела Эджидио, работника с фермы Верита́.

– Редента, – повторил он с недоверием. – Как вы?

– Как Бог пожелал. Где все? – спросила я, и меня тут же охватил ужас, что я ничего не знала.

– С ними все хорошо, – поспешил сказать Эджидио. – Ваша мать, сестра и племянница живы.

Колющий ком в груди чуть ослабил хватку.

– Они ушли в крепость вместе с синьорой Верита́, потому что сами видите, что здесь.

В крепость. Они находились рядом с моим домом сегодня ночью и наверняка слышали выстрелы и автоматные очереди. Возможно, уже разошлась новость о кровавой бойне. Я подумала о Марианне, снова вздохнула.

– А здесь что было?

– Дьявол здесь был. Сначала пришел батальон «М», украл скот и поджег ферму, чтобы отомстить синьору Верита́. Похоже, он партизанский командир. Сотрудничал с самим Диасом.

Услышав это имя, я почувствовала, что у меня закружилась голова, как тогда, когда я пила «воду кузнеца».

– А потом пришли шакалы. Они влезают в заброшенные дома и забирают даже солому.

– Зачем?

Он пожал плечами.

– Потому что, когда приходят невзгоды, люди делятся на два типа: одни проявляют милосердие, другие обнаруживают свою звериную натуру. Никто не остается прежним.

– Да.

– Для того и посылает Господь несчастья, чтобы показать человеческие сердца. Лучше скажите, что случилось с вами?

Только тогда я вспомнила, что вся в крови – Глаза, Бруно, его женщины: теперь уже невозможно различить чьей.

– Я сделала, что должна была, но теперь все хорошо.

– К счастью. Идите умойтесь, вон там.

Во дворе фермы Верита́ был колодец с проточной водой, о каком многие синьоры могли только мечтать. Я уселась в корыто, не раздеваясь, и вода сразу окрасилась в ярко-красный цвет.

Помывшись, я пошла по двору, и вдруг из развалин свинарника выскочил поросенок. Он подошел ко мне без страха: молоденький, каким-то чудом уцелевший после налета. Обнюхав меня, он хрюкнул два-три раза – может, решил, что у меня есть еда. Тогда я сняла пояс, обвязала его шею, чтобы получился поводок, и попробовала увести с собой. Поросенок оказался покладистым и послушно пошел со мной. Он напомнил мне пса, который смеялся, хотя сам и был серьезен. Вместе мы отправились по виа Конверселле. Напротив скотобойни начиналась тропинка, которая вела через поля к крепости. Она то круто поднималась вверх, то резко спускалась вниз, и у меня раскалывались кости при одной мысли о предстоящей дороге – но идти через город было слишком опасно. Поэтому я заковыляла с поросенком по тропинке между виноградниками. Кругом не было ни души: пустынная земля возле города мертвых.

После пути, длинного, как год голода, мы добрались до крепости. При виде огромных руин с полуразрушенными башнями я вспомнила, как мы боялись их в детстве – там жили нищие из Кастрокаро и бродил призрак Маргариты. Бруно был единственным, у кого хватало смелости подойти ближе. У Бруно хватало смелости на все. Но теперь он был мертв.

Я заставила себя не думать об этом и села на камни отдышаться. В этот момент подошли двое: мужчина и женщина, нагруженные сумками и узлами.

– Ищете место в убежище? – спросила она.

– Да.

– Эх, кроватей больше нет. – Она бросила взгляд на поросенка. – Но ничего, потеснимся. Пойдемте с нами.

Я пошла за ними.

– Иди помедленнее, не видишь разве, что она хромая? – сказала женщина мужчине. – Вы такою родились или несчастье случилось?

– Я переболела полиомиелитом.

– Бедняжка. Зато живая.

– Да.

Мы прошли под башней, с которой бросилась Маргарита. Чуть дальше виднелась щель между кирпичами.

– Вот, это вход, – сказала женщина. – Мы здесь уже неделю. В убежище хорошо, не думайте. В наше время это самое безопасное место в Кастрокаро: сидим в подвалах – и плевать нам на эти бомбы. Там даже удобства есть, представляете? Здесь раньше король жил, так что сиденье деревянное, красивое, а как сделаешь свои дела – все уходит по трубе вниз, и даже запаха нет. Правда, очередь там всегда – вот и ходят все в лес. Удобно, да и кусты цветут. – Женщина болтала без умолку. – Надо быть в безопасности, синьорина, в эти ужасные времена. Вот и сегодня ночью мы такого натерпелись, как никогда, – она закатил глаза и покачала головой.

– А что случилось?

– Сам Господь не разберет. Выстрелы слышались так близко, будто у нас дома. Уверена, стреляли где-то здесь, в окрестностях. Они устроили настоящий ад: выстрелы, автоматные очереди, крики. Невозможно описать.

– А вы слышали, откуда стреляли?

– Да прямо из ада, вот откуда. А вы кто?

– Меня зовут Редента.

– Ой! – оживилась женщина. – Так вы та злосчастная дочь Адальджизы.

– Да.

– Бедная девочка. Вот ваша мама обрадуется! Она уже была уверена, что ваш муж вас убил.

Мы подошли к пролому в стене.

– Тебе придется перелезть через эти камни. Ферруччо, помоги ей.

Мужчина взял меня за руку.

– Умница, вот так.

Они помогли мне пролезть через пролом вместе с поросенком, и мы оказались на огромной площадке, прямо у башни. Люди обустроились среди многовековых развалин: дети бегали под палящим солнцем, женщины бормотали молитвы среди руин или развешивали белье на веревках, натянутых между обломками стен. В тени стены, увитой плющом, группа стариков играла в «марафон» – старую карточную игру, как прежде в остерии. Что-то вроде Кастрокаро в миниатюре: деревня в деревне, где хлопотали выжившие.

– Не как дома, понятное дело. Да и как только летят самолеты, приходится бежать вниз. Но ничего, сойдет.

В конце концов мы разыскали мою мать и Марианну. Они вместе с синьорой Верита́ чистили фасоль под старым оливковым деревом с могучим стволом. Мать, увидев меня, расширила глаза скорее от испуга, чем от удивления, как будто она встретила привидение. Она встала, пошла ко мне навстречу и зарыдала навзрыд, причитая: «Девочка моя, доченька моя». Мы виделись не так давно, но ее было не узнать. Она выглядела дикой и измученной, ее волосы, теперь уже совсем седые, стояли прямо на голове, как сорняк в поле. Синьора Верита́ рассказала мне, что это из-за того, что она сильно испугалась, когда батальон «М» поджег дом. Ее волосы встали дыбом и так и не улеглись.

– Это пройдет, – спокойно сказала Марианна. – Как только война закончится, все вернется на место.

Я снова отогнала образ обугленной головы Аурелио.

– А папа? – спросила я.

– Исчез, – ответила Марианна. – Мы беспокоимся и за синьора Верита́.

– Наверняка он еще в тюрьме, – вмешалась синьора, – если бы его убили, развесили бы листовки. Но новостей нет.

– Поэтому мы ждем здесь и надеемся на Бога.

– И на Диаса, – добавила мать.

– И на Диаса, конечно. Но ведь это Бог его нам и послал.

Я надеялась, что они сменят тему, и действительно, Марианна спросила:

– А ты? А Глаз?

– Не знаю. Я убежала.

Мы спустились посмотреть, где здесь спят.

Внутри крепости огромное подземелье превратилось в погребенный город. В лабиринте узких коридоров, заваленных обломками, люди разместились на койках и соломенных тюфяках. Они в основном располагались у стен, разделяя пространство тряпками, развешанными на веревках, и используя ниши в стенах для хранения скудной еды и одежды.

– Здесь жила Маргарита? – спросила я.

– Да что ты! Она была богатой и жила в комнатах наверху.

В высоченных сводах были прорезаны бойницы, через которые проникал свет, но мне объяснили, что как только солнце садится, становится темно как в аду.

– Моя дочь здесь! Она жива! – объявляла мать, проходя среди переселенцев, и те отвечали: «Да благословит ее Бог!» – не сводя глаз с поросенка.

– Надо как следует его пристроить, – постановила наша соседка по кровати, женщина с деревянной ногой, которая жила наверху извилистой виа Баньоло. – Ему, конечно, нужен свежий воздух, но и тут пускай отдыхает.

Она помогла моей матери приготовить соломенный тюфяк для его удобства, чтобы к моменту, когда придет время его зарезать, мясо стало нежнее.

– Что там происходит? – покончив с хлопотами о поросенке, спросила меня женщина с деревянной ногой. – Мы сидим тут как в могиле и ничего уже не знаем.

– Она была в тюрьме похуже нашей, если уж на то пошло, – вмешалась мать.

– Бедняга. Но когда я вспоминаю о той пальбе сегодня ночью…

– Матерь Божья, что было!

– Давайте вернемся наверх, – сказала Верита́, – Минго́ должен принести сушеное мясо.

Минго́ был ветераном Первой мировой войны и торговал углем на виа Постиерла. Теперь, сообщила мне Марианна, его племянник занимался спекуляцией: вечером он собирал деньги у переселенцев, у кого что было, и уходил добывать что-нибудь поесть. А заодно приносил вести из Кастрокаро.

– Посмотрим, знает ли он, что там была за пальба, – ответила мать, поднимаясь по лестнице.

Минго́ с безумным взглядом брел к крепости, держа в руке сверток с мясом.

– Случилась трагедия. – Он перевел дыхание, посмотрел вдаль, за разрушенную стену, и едва не заплакал. – Диас убит, – сказал он.

Вокруг воцарилась гробовая тишина.