– Арджия? – позвала я. – Гоффредо, Тонино?

Мои мертвые братья и сестра обещали оберегать меня в тот час, когда мне предстоит уйти туда, но теперь они исчезли. Никого нет – ни в доме, ни снаружи, – и это одиночество пугало меня больше самой смерти.

Ночь – покров, все скрывающий под собой. Никогда еще она не казалась мне такой спокойной, такой долгой и безмятежной. Мои последние часы в этом мире: что случилось – случилось навсегда, без возможности изменить, повернуть вспять. Я задумалась, по чему буду тосковать, оставляя жизнь. По матери, сестрам, по Розине. По соленому запаху бульона на Рождество, процессии в честь Пресвятой Богородицы Цветов и беззаботному шуму на площади после службы. По солнечному теплу, которое приходит на смену зиме, когда воздух кажется новым, словно прежде его не существовало. И по Бруно – со всем добром и злом, что он мне причинил.

Большой колокол пробил двенадцать раз. Наступила полночь, день святого Роха закончился, и я лежала, привязанная к кровати в темноте, ожидая, когда муж вернется, чтобы убить меня.

Наконец у двери послышался шум. Вот он, сказала я себе, и страх, вместо того чтобы нарастать, исчез. Мне оставалось лишь вытерпеть боль, которую причинит Глаз – час, два, сколько он пожелает, – и все. Я видела свой конец – время сжалось, обрело порядок. Проявило жалость. «Прости меня, Господи, за то, что я так рада умереть», – подумала я и прошептала молитву святому Иосифу, покровителю умирающих. Раздался треск, похожий на выстрел, и вместо уверенных шагов Глаза я услышала шум – какой-то грохот, скрип оттого, что кто-то двигал стулья, торопливые шаги взад-вперед по кухне. Дверь спальни распахнулась, и я увидела Бруно.

– Матерь Божья! – воскликнул он.

Я снова подумала, что он призрак. Еще более грязный и изможденный, чем тогда, когда постучал ко мне в окно в сентябре, в изорванной одежде и с безумным лицом, которое пугало. Но увидев его оранжевые сверкающие глаза, как в детстве, я подумала, что он по-прежнему красив. У меня закружилась голова, зрение помутилось, но всего на мгновение. Может, это была «вода кузнеца», все еще остававшаяся в моей крови, хотя я не пила ее уже много месяцев, а может, обычное бурление крови, которое вызывало у меня присутствие Бруно.

– Она там? – крикнул ему голос из кухни.

– Я ищу – вы смотрите снаружи.

Он закрыл дверь и подошел к кровати. Я не знала, кто был там, но мне сразу стало ясно, что этот человек слепо подчиняется Бруно, как когда-то подчинялись ему мы, дети. Бруно еще некоторое время молчал, глядя на меня так, словно видел впервые. Хотя, без сомнения, наоборот – в последний раз.

– Редента, – пробормотал он наконец, ласковым голосом, как будто даже не своим, и потянулся ко мне.

Он вытащил из кармана штанов большой нож и перерезал веревки, которыми я была связана. Провел рукой по моим волосам, коснулся пальцем шрама на губе, которую мне разбил Глаз.

– Как он тебя изуродовал, – прошептал он.

С ним произошла странная вещь, несвойственная ему: на его лице отразилась тень жалости. Я не сказала, что это его вина, ведь если бы он женился на мне, сейчас все было бы иначе. Я лишь сказала:

– Я рада тебя видеть, Бруно.

Это была моя последняя ночь – и я не хотела уходить так, чтобы он не узнал самого главного. Что всегда, всю свою жизнь, я была рада его видеть.

Дверь спальни открылась, и показалась голова парнишки. Бруно резко сменил выражение и вновь стал решительным и дерзким, каким я его знала.

– Мы хорошо все проверили, – сообщил парень. – Ее здесь нет, Диас.

– Диас? – воскликнула я.

Меня охватил тот же ужас, как и тогда, когда я была привязана к кровати и ждала Глаза.

– Да, Диас, – отрезал Бруно.

Ну конечно, я должна была догадаться, что это он – со своей слепой жаждой справедливости, упрямый безумец, дерзкий, одинокий. И невезучий. Что могло удивить меня теперь в этой войне, где даже дьявол ушел в монастырь? И все же когда я узнала, что Бруно – это Диас, мне стало плохо, я почувствовала огромную тяжесть в груди, словно бремя его совести, его несчастья должна была нести я, больше, чем он сам. Или мы вместе, как всегда.

– Теперь вставай, времени нет, – скомандовал он.

Он помог мне подняться и усадил на матрас.

– Времени для чего? Мне ничего не нужно делать.

Он огляделся, распахнул шкаф, заглянул под кровать, а потом задал тот же вопрос, что и Глаз:

– Где женщина?

Ответ был таким же:

– Я не знаю.

– Он увел ее? Где ты была?

Вдруг Бруно напомнил мне Глаза. Один – тень другого, а другой – наказание первого, они стали похожи.

– Не знаю, – повторила я.

Он стал заискивать:

– Пожалуйста, Редента, это важно. Он увез ее?

– Я увезла ее.

– Ты? – странно, но Бруно рассмеялся. – И куда?

– Я тебе не скажу. Ни тебе, ни ему. Оставьте ее в покое.

– Ты не понимаешь. Мы здесь, чтобы спасти ее.

– Нет. Я здесь, чтобы спасти ее.

Бруно выглянул в коридор.

– Тут ее тоже нет! – крикнул он.

– Тогда убираемся отсюда, – отозвался голос.

Я узнала Аурелио Верита́.

Бруно направился к двери, но остановился.

– Уходи, Редента. Беги отсюда.

– Я? И куда?

Он покачал головой.

– Я не знаю.

– Пойдем! – снова позвал Аурелио.

– Иду!

Но Бруно не уходил.

– Подождите минуту.

Он повернулся ко мне.

– Послушай.

– Да.

– Глаз, когда возвращается, приходит один?

– Да.

– Всегда?

– Да.

– Подумай хорошенько, Редента. Было хоть раз, чтобы он приходил с кем-то из своих дружков, в компании?

– Никогда не было.

– Он. Всегда. Возвращается. Один? – повторил он, чеканя каждое слово, как будто говорил с ребенком или слабоумной.

– Я же сказала: да.

Он просил моей помощи, как той ночью на святого Роха, много лет назад. Снова доверял мне. И я снова почувствовала, что, несмотря на расстояние, недоверие, предательства, все еще люблю его. Бруно пошел на кухню к своим товарищам.

– Ждем его здесь. Устроим засаду.

– Ты что, с ума сошел? – ответил Аурелио.

– Редента уверена, что он приходит один.

– Диас, смотри, мы отсюда выйдем ногами вперед.

– У нас больше не будет такой возможности, Зеленый. Ты это знаешь.

Это был все тот же Бруно, который заставлял детей делать так, как хотел он. Каким-то странным образом, чего я не понимала, все осталось как прежде.

Тогда я встала с кровати и выглянула из спальни. На кухне были Аурелио и парень, которого я видела раньше. Аурелио взглянул на меня и попытался улыбнуться, но улыбка тут же погасла у него на лице.

– Потом заберем и ее, – на одном дыхании проговорил Бруно.

Парень быстро кивнул.

– Как скажет Диас, меня устраивает.

Он был сухощавый, худой, темноволосый, с оттопыренными ушами, широкими зубами, а над верхней губой у него уже появились густые черные волоски, готовые стать усами. Вокруг талии он обвязал веревку, чтобы поддерживать слишком большие полотняные шорты, обнажавшие его угловатые колени. На вид – лет шестнадцать, семнадцать.

Аурелио закрыл глаза.

– Если вы так решили.

– Хорошо, – сказал Бруно. – Решено. Редента, во сколько он обычно приходит?

– Я не знаю. В любое время. Два, три ночи.

– Хорошо. А теперь закройся в комнате, – сказал он.

Я не пошевелилась, поэтому подошел парень и втолкнул меня внутрь. Он пытался быть вежливым, но без привычки у него это плохо выходило. Я села на кровать.

– Сидите здесь и не двигайтесь.

Он бросил растерянный взгляд на голову чернокожей девушки, закрыл дверь спальни на два оборота и присоединился к своим.

Я слышала, как они вполголоса переговариваются, ходят туда-сюда. Голос Бруно звучал громче остальных, он раздавал команды, но я их не понимала.

Что бы ни произошло дальше, прольется еще кровь, которую придется убирать. Моя или их – не имеет значения. От этой ночи ничего другого не останется. Я вспомнила девушку, которую спасла, и почувствовала прилив облегчения, почти радость.

Вдруг ключ в замке повернулся и вошел Бруно своим быстрым, напряженным шагом.

– С тобой ничего не случится, – сказал он. – Не бойся.

– Я за себя не боюсь. За тебя.

Он был начеку, нервы натянуты. В одной руке сигарета, в другой – автомат. На его костлявом, красивом и измученном лице пролегли морщины, одна, самая большая, разделила лоб пополам. Я вдруг подумала, что он напоминает мне отца.

– Зачем тебе все это, Бруно?

В его глазах вспыхнула привычная злость.

– Ради справедливости. Что мне терять? Максимум – жизнь.

– Жизнь стоит больше, чем мечта.

– Смотря какая жизнь. И какая мечта.

Снаружи послышался шум, Бруно быстро выглянул в окно. Затем его взгляд упал на голову чернокожей девушки. Он скривил губы и разбил ее прикладом. Осколки, волосы и кости разлетелись по полу.

– Я освобожу тебя от этого зверя, Редента. Сегодня ночью. Клянусь.

Тогда я набралась смелости. Мы все умрем – так стоило хотя бы выговорить все, от чего сдавливает в груди.

– Последнюю клятву, которую ты мне дал, ты так и не исполнил.

В его взгляде мелькнула грусть, но лишь на мгновение.

– Теперь все будет так, как хочу я. Никто другой не станет решать за меня.

– Что?

– Забудь.

Он снова посмотрел в окно, затем отрешенно заговорил, словно сам с собой:

– Что ты знаешь, Редента, о жизни? Что ты видела, что понимаешь? Скажу тебе – ничего. Мир гораздо сложнее, гораздо запутаннее, чем тебе кажется. Чем ты можешь себе представить.

– Тогда объясни мне, раз это все так сложно.

Он улыбнулся, но в этой улыбке чувствовались слезы или молитва.

– Если этой ночью выживем, я тебе все расскажу.

Он затушил сигарету подошвой ботинка и тряхнул головой. Время вышло.

– Когда услышишь автоматные очереди, отойди от двери. Встань вот здесь. – Он крепко схватил меня за плечи и отодвинул в защищенный угол комнаты. – Мы перебили сотню немцев на горе Коломбо. Не волнуйся, справимся и с этим.

Он закрыл дверь и вернулся на кухню.

То, что произошло дальше, не поддается описанию. Прогремел взрыв, от которого кровь застыла в жилах. Затем раздались выстрелы и треск автоматов, словно град. Стекла разлетались, повсюду царил хаос, сыпались богохульства, звучали дикие, яростные крики и «Матерь Божья!», брошенные не знаю кем, потому что голоса слились в один – потерянный, искаженный болью. На миг я подошла к окну и сквозь щели между ставнями увидела, как люди мечутся среди вспышек, сверкающих, словно костры на праздник святого Иоанна или огнище в Терра-дель-Соле. Выстрел разорвал ставни, и я забилась в угол, как велел Бруно. Собрала осколки черепа чернокожей девушки и прижала их к себе, ожидая, когда все закончится.

Постепенно залпы смолкли, крики отдалились и стихли. Наступила тишина.

«Бруно», – хотела позвать я, но голос застрял в пересохшем горле. И никак не удавалось заговорить.

Я подождала. Тишина.

Тогда я направилась к двери. Вышла из спальни, пошла, приволакивая ногу, через коридорчик в кухню.

И увидела их.

Первым мне бросился в глаза Аурелио Верита́ – он лежал навзничь с запрокинутой головой, весь в крови, с черным, будто сожженным лицом. Меня так затрясло, что пришлось прислониться к стене, чтобы не свалиться на пол. Как я скажу об этом Марианне? Голова и сердце раскалывались. Я отвела глаза – смотреть было невозможно, – и взгляд упал на паренька. Он тоже лежал на полу, но на боку. Теперь, когда он был мертв, он казался еще меньше, еще тоньше, а волоски над его губой, которым никогда не суждено стать усами, теперь придавали ему вид облезлого зверька – бездомного котенка, куницы. Чуть дальше я заметила незнакомца – он лежал, свернувшись калачиком, и обеими руками держался за живот, как будто ему скрутило живот. Он был в фашистской форме, и его лицо застыло в немом плаче.

А потом я увидела Глаза.

Он лежал на животе, раскинув руки, прямо под раковиной. Я наклонилась, чтобы перевернуть его. Здоровый глаз был закрыт, но другой, стеклянный, широко распахнут – словно мрачная угроза. Рот застыл в нервной ухмылке, в той свирепой ярости, что охватывала его, когда он чуял запах крови. Я хотела уйти, но этот глаз словно звал меня, и чем сильнее я старалась отвернуться, тем больше чувствовала, что он прилип ко мне, следит, преследует. Тогда я поняла, что он будет следовать за мной всегда. И мне стало холодно, хотя ночь была мягкой и теплой. Он был моим мужем. Моей судьбой.

Последним я заметила Бруно. Он лежал на полу, волосы упали ему на лицо, глаза были открыты, изо рта текла тонкая струйка крови. Он пытался подняться, дрожа, но у него не получалось.

– Бруно, – сказала я с облегчением.

– Смотри, мои ноги… – Он показал на них. На одной ниже колена зияла рана, рассекшая ногу до самой кости, а другая была раздроблена от бедра до ступни. – Теперь я такой же калека, как и ты, видишь?

Он попытался улыбнуться, но тут же посерьезнел и пристально посмотрел на меня, с его лба стекали капли пота. Его женщина смотрела на меня точно так же всего несколько часов назад, когда я грузила ее на тележку.

– Я не думала, что именно сегодня он вернется не один, – сказала я. – Клянусь Богом и Богородицей, Бруно.

– Я знаю.

Он знал, да. Он был единственным, кто знал обо мне все, хотя я никогда ничего ему не рассказывала.

– Сейчас я тебя увезу, – заявила я.

Мне показалось, я уловила на его лице тень горькой улыбки, той самой, что появлялась, когда он понимал, что несправедливость победила. Когда в детстве кто-то бил меня, а я не могла дать сдачи или когда мы видели, как бедняки страдают от холода и голода, не заслужив этого. Когда я сказала ему, что не смогу подняться на Большой колокол, чтобы увидеть мир, потому что у меня не хватает сил.

Я схватила его под руки, чтобы поднять. Он прижался ко мне, но моя дурная нога разгорелась огнем, и я не удержалась. Мы рухнули на пол среди трупов.

– Редента, уходи. Скоро придут фашисты.

– Попробуем еще раз, – прошептала я и, шатаясь, сумела подняться.

Но он все еще сидел на полу – белый и худой, как мертвец, а из ног хлестала кровь.

Нужна была тележка, чтобы увезти его, как и его женщину, но у меня ее не было. Надо было придумать что-то. Меня, которая никогда ничего не решала за себя, теперь Господь призывал спасти две жизни – вот так, за несколько часов. И я не знала, по силам ли мне это.

Я вернулась в спальню и стянула простыню с кровати. Могла бы уложить на нее Бруно, а потом перетащить его в лес – дорога была не такой уж длинной.

– Ложись сюда.

Бруно никогда не подчинялся мне, но сейчас, сломленный болью, покорился. Напрягаясь, на руках он перебрался на ткань.

Вдали послышался шум автомобилей. Я посмотрела на Бруно: он ничего не заметил. Я схватилась за простыню и попыталась его перетащить. Он не сдвинулся.

– Уходи, Редента, – повторил он.

Теперь его голос был лишь слабой ниточкой.

Рев машин, приближаясь, становился все отчетливее. Я увидела, как его глаза расширились от чувства, которого у него никогда не было: страха. Фашисты ехали за убитыми – и найдут его живым.

– Бруно, – пробормотала я. – Бруно.

Его автомат лежал рядом. Я подняла его и перевесила через плечо. Он оказался легче, чем я думала, и я могла держать его без особых усилий. Я нажала на спусковой крючок, чтобы попробовать, и в стену ударила очередь – легкая, как пыль. Я почувствовала небольшую отдачу, но твердо удержалась на ногах. Стрелять оказалось легко. Это мог сделать каждый.

Машины были уже на подходе. Я выглянула в окно, затем подошла к Бруно.

– Закрой глаза. – Я провела рукой по его холодному лицу. Его зрачки расширились и блестели, как у котов ночью.

– Нет.

Он смотрел на меня, и мне казалось, будто я сама смотрю на себя. При всех наших бесконечных различиях, никто не был мне ближе.

Я направила автомат ему в грудь.

– Закрой глаза, – повторила я.

Он качнул головой, и в его взгляде я увидела тень утешительной признательности. Облегчение, нежность, успокоение, которые наконец потушили его вечное недовольство. Я поняла, сколько жестокости нужно для милосердия.

Закрыла глаза я. Попросила у Господа смелости – и нажала на спуск.