Я прихожу в бордель уже к вечеру. Улицы Кастрокаро пустынны, хозяйка берет плату с высокого краснолицего немца, от которого разит потом и перегаром. Когда она заканчивает, я говорю ей, что хочу встретиться с военным, который был тут в тот день.

– Каким?

– С командиром. Вы сказали, он хорошо платит.

Она отвечает, что берет свою долю за организацию встречи, а остальное решит он сам. Наверху есть комната, но, скорее всего, он предпочтет отвести меня к себе. Я киваю и сажусь ждать. Но Глаз не появляется ни в этот день, ни на следующий. Я сняла комнату напротив борделя. Когда я работала у маркизов, скопила немного денег, но всегда держала их на дне рюкзака, не тратя ни лиры – даже когда мы умирали с голоду. Эти деньги были моим секретом. Я хотела потратить их на открытие школы.

Я продолжаю ждать Глаза на диванчике в борделе, выкуривая одну сигарету за другой и вежливо отвергая предложения солдат. И, наконец, он появляется.

Один, как и в прошлый раз, Глаз направляется к барной стойке. Меня он не заметил. Я встаю и иду к нему с приколотой к платью свастикой и полуголой грудью. Мне больше незнакомы ни стыд, ни жалость к себе. Мне не важно, что сказала бы мать, увидев меня, потому что мою мать убили, а потом сожгли, – она больше ничего не видит.

– Добрый вечер, – шепчу я.

Он широко раскрывает здоровый глаз и впивается в меня ледяным взглядом. Говорит только:

– Наконец-то.

Мы направляемся к его дому. Он живет в верхней части города, рядом с огромной колокольней, которую видно издалека, когда приближаешься к Кастрокаро. Если он ведет меня к себе, значит, его жены, женщины Диаса, нет. Она сбежала, оставила его. Я представляю ее независимой, решительной, свободной от унижений – полной моей противоположностью. Если бы меня все еще это волновало, я бы ей позавидовала. Мы входим, и, как я и предполагала, от нее не осталось и следа. Дом, похоже, давно не убирали – с тех пор, как она решила уйти. Среди скопившейся повсюду грязи я ищу что-то, чем можно его связать, и замечаю, что занавески на окне подвязаны шнуром. Его легко завязать, и он достаточно прочный – то, что нужно. А чтобы ударить, подойдет любой предмет, лишь бы был удобный.

Глаз мягко подталкивает меня в спальню. Там стоит комод с разбитым зеркалом, а на нем рамка с портретом женщины. Это она. На фото они стоят под руку в день их свадьбы. Она не так красива, как я себе ее представляла. Не так красива, как я. Но у нее ангельское, нежное лицо. Она не кинодива, а Богородица из моих кошмаров. На ней роскошный свадебный наряд, который могла бы себе позволить маркиза, но не простая женщина. Без сомнения, она из хорошей семьи, более того – она богата. Вот почему она отвергла Диаса – он безродный, без гроша в кармане и мечтатель. Но в постель она его затащила, как сказал Зуко́. Она жила как хотела, а потом сошлась с Глазом. Когда он стал распускать руки, как большинство мужей, она его бросила. Если бы я ее не ненавидела, возможно, она бы мне даже понравилась.

Глаз усаживает меня на кровать. Я жду, что он накинется на меня, но он обходителен, даже галантен. Этот грязный, безжалостный, отвратительный убийца может быть вежливым. И именно в этом, думаю, и кроется опасность. Он предлагает мне бокал вина и говорит, что я великолепная женщина. Я улыбаюсь и прошу еще – я научилась пить, в Ка’-ди-Сотто могла выпить и литр вина за день. Ему это явно нравится, он проводит пальцами по свастике на моем платье, кладет руку мне на грудь и ласкает ее. Настало время, и мне придется это вытерпеть. Я должна чувствовать отвращение, ужас или хотя бы странное возбуждение, но не чувствую ни отвращения, ни влечения, ни сомнений, правильно это или неправильно. Это работа, миссия, это мой вклад в «дело», в свободу и в будущее. Мое последнее прощание с Диасом.

Он обнимает меня, а я изучаю комнату, продумываю, как его обезвредить. Ударю прикладом автомата, потом свяжу шнуром от занавески. Нужно только завоевать его доверие и дождаться, когда он уснет. Я целую его, трусь о его тело, раздвигаю ноги. Глаз груб и жесток, но не более, чем Диас. Думаю, что в этом все мужчины одинаковы. Голый он огромен. Зверь, убивающий десятки невинных людей, мучающий отца Зеленого. Такой, как он, одним утром стер с лица земли мою деревню и мою семью. И все же он красив. Совершенство его черт сочетает в себе утраченную и вечную силу, затрагивает чувства, которыми невозможно управлять. Он потеет, нервничает, скулит, как голодный пес, скрывая за своей яростью почти романтическую, полную отчаяния душу.

Внезапно меня охватывает отвращение, ком встает в горле. Я закрываю глаза, прерывая все мысли. Если сосредоточиться только на своем теле и его красоте, то, что происходит, становится терпимым. Не скажу человеческим – просто терпимым. В конце концов, это даже менее унизительно, чем с Диасом, потому что теперь все под моим контролем. Я не отдаюсь, обманывая себя, что он меня любит. Я просто использую его.

Мы заканчиваем, и Глаз в восторге, он не перестает повторять, что я исключительная женщина, что такими должны быть женщины. Он наливает мне еще вина и говорит, что хочет увидеть меня уже завтра.

– Конечно, – отвечаю я, улыбаюсь и смотрю ему прямо в глаза, потому что именно этому научил меня Диас.

Глаз вновь набрасывается на меня.

– Ты дрожишь, – шепчет он.

– Да. Мне холодно.

– Холодно?

Он смеется, накрывает меня своим огромным телом, сжимает мои руки, дышит мне в лицо. На мгновение лед, сковывающий мои кости, тает.

Позже, перед тем как одеться, я прошу разрешения сходить в уборную. Прячусь за приоткрытой дверью и слежу за ним. Он тут же обыскивает мою сумочку, читает мое поддельное удостоверение личности. Все идет по плану. Он умен, проницателен, как и я, но у него есть слабость, которой нет у меня: он все еще дорожит собой, жизнью, удовольствиями. И это станет его погибелью.

Я возвращаюсь в спальню, уже полночь.

– Почему я никогда тебя не видел? – спрашивает он.

– Я работала в Болонье. Но сейчас там небезопасно. Я боялась даже носить свастику. Мою подругу похитили люди из «Групп патриотического действия» и чуть не забили до смерти.

Он кивает.

– Здесь, кажется, поспокойнее.

– Здесь есть я. Одевайся. Я провожу тебя домой.

Уходя, я краем глаза замечаю на комоде деталь, которую раньше упустила: рядом со свадебной фотографией стоит забальзамированная голова женщины.

Днем приходит связная, как и договаривались. Мы стоим перед борделем, она подходит, просит прикурить и торопливо шепчет, что отряд ждет указаний. Я отвечаю, что вышла на цель, все идет по плану, через три дня сообщу новые сведения.

Вечером, когда Глаз заходит за мной, ему хочется поговорить. Я знаю, о чем нравится разговаривать таким, как он, – не раз изучала этот вопрос еще у маркизов и в горах. Он удивлен, ведь обычно женщины ничего не понимают. Чтобы не вызвать подозрений, я рассказываю, что у меня был любовник – немецкий офицер, я работала у него секретаршей и заинтересовалась политикой. Он кивает, тут же раздевается и нетерпеливо срывает одежду с меня. Все повторяется, как и накануне, но мне кажется, он уже ощущает между нами другую близость, доверительность.

Когда я одеваюсь он любуется мной, а затем открывает дверь спальни. Легким поклоном он приглашает меня выйти и идет рядом по коридорчику, положив руку мне на бедро. В кухне я вздрагиваю и невольно вскрикиваю. На стуле, в тусклом свете масляной лампы, вырисовывается чей-то силуэт. Машинально хватаюсь за руку Глаза.

– Где ты была? – властно спрашивает он.

Я смотрю на нее. Женщина – или, скорее, призрак, потому что она едва различима, – иссохшая, как скелет. Лицо изможденное, тело исковерканное: руки, которыми она едва двигает, похожи на острые обнаженные кости, а под столом я замечаю неестественно вывернутую ногу. Должно быть, это служанка, которую Глаз держит из жалости или удобства. Или увечная родственница, о которой ему приходится заботиться.

Женщина отвечает не сразу. Опускает голову. Она явно напугана, сбита с толку, возможно, не в себе.

– Укрывалась у реки, – бормочет она наконец.

– Когда ты вернулась?

– Раньше.

– Давно пора снова быть женой.

Я на миг растерялась. Перевожу взгляд с него на нее. В ее лице, изуродованном болезнью, страхом и самым мучительным страданием, какое я когда-либо видела, я узнаю невесту с фотографии на комоде.

Вновь встречаю ее на следующий вечер, когда Глаз приводит меня к себе. Она не дает мне покоя, но уже по другим причинам. Как она дошла до такого? Видимо, заболела после того, как вышла замуж за Глаза. А Диас? Почему он до сих пор любит ее? Возможно, из-за своего понятия о справедливости. Из-за своих принципов – защищать слабых и бедных. Или же причины, связывающие этих троих – Диаса, Глаза и Реденту, – остаются непостижимыми, известными лишь им самим. Вот почему Диас никогда не хотел об этом говорить.

На следующий день, когда я просыпаюсь, весь Кастрокаро оклеен листовками. Батальон «М» сообщает, что если отряд Диаса не сдастся в течение пяти дней, будут расстреляны шестьдесят четыре человека, в том числе отец Зеленого. Ровно столько же погибло в Таволиччи. Если я ошибусь, они все погибнут, и в этот раз это будет и моя вина. Я не имею права медлить и ошибаться. Пять дней.

Проходит один день, еще два. Глаз все больше привязывается ко мне: каждый вечер он встречает меня у входа в бордель, дарит деньги и драгоценности, даже купил проигрыватель, чтобы слушать песни о любви, пока мы вместе. Но он все еще не позволяет мне ночевать в своей спальне, а попросить его об этом у меня не хватает духу, потому что я боюсь возбудить подозрение, иначе вся эта игра окажется напрасной. Я начинаю колебаться. Вспоминаю долгую зиму в горах, когда время казалось бесконечным. Теперь же оно стремительно и беспощадно. И скоро закончится.

Вечером двенадцатого августа, за сорок восемь часов до расстрела, Глаз ведет меня на танцы. Танцплощадка находится рядом с Фестивальным павильоном, тем самым, где четыре месяца назад мы гранатами убили немца. Воздух свеж и чист, мы танцуем среди солдат и проституток, и кажется, что войны не существует.

– Ты богиня, – шепчет он мне на ухо. – Ты обворожила меня, украла мою душу.

– Ты тоже, Амедео.

Я называю его по имени – никто так не делает.

Мы садимся в кафе, он заказывает портвейн, дорогие ликеры, не то кислое пойло, которым мы перебивались в горах. Его рука лежит поверх моей, и если быть честной, откровенной, до конца, до стыда – мне нравится этот красивый мужчина, который льстит мне и шепчет на ухо слова любви. Я должна напомнить себе, что все это ложь? Конечно. И я твержу себе, снова и снова, изо всех сил: Глаз – червь, чудовище, он вызывает у меня отвращение.

Но это неправда, потому что он добр ко мне.

Глаз добр ко мне – даже больше, чем когда-либо был Диас.

И он относится ко мне с уважением и говорит искренне, когда утверждает, что мне не место среди проституток, что я должна стать настоящей синьорой. Выйти замуж за порядочного фашиста, получить то, что заслуживаю. Я улыбаюсь, потягивая портвейн:

– И кто же этот порядочный фашист, за которого мне стоит выйти замуж? – Я засовываю язык ему в ухо, и он вздрагивает.

Ему нравится, что я такая бесстыдная. А меня тошнит, когда я осознаю, что под ненавистью, отвращением и безмерным презрением, которое я испытываю к нему, скрывается какое-то болезненное удовольствие. Позорное искушение, которое мучает меня.

– Тот, кто будет тебя достоин, – отвечает он. – Решать тебе.

После танцев он ведет меня домой. Не торопится бросаться в постель, его тянет на откровенность.

Он рассказывает, что родом из Равенны, что его отец был фашистом и в годы «Красного двухлетия» его убил социалист – разбил голову палкой. Каждая деталь живо запечатлелась в его памяти. Лето в полном разгаре, и он сидит дома с матерью, потому что на улице беспорядки и лучше оставаться в безопасности. Кто-то стучит в дверь, мать открывает и видит двух мужчин, которые держат за руки ее мужа с разбитым черепом. У нее слабые нервы: она вскрикивает и падает в дверном проеме. Глаз впускает мужчин, идет за ними, пока они тащат тело в спальню, оставляя длинный след крови, и кладут его на кровать. Затем они, злобные как волки, убегают, чтобы отомстить. Глазу одиннадцать лет. Его мать лежит на полу, мертвый отец – в постели. Он без колебаний бросается следом за этими фашистами.

Равенна горит день и ночь. Присылают королевскую гвардию, чтобы открыть огонь по людям. Фашистские главари съезжаются со всей Романьи. Мертвых и раненых не счесть, валяются на улицах, корчась в муках и выкрикивая проклятия. Сжигая клубы и дома, фашисты добираются до здания Конфедерации социалистических кооперативов. Оно мгновенно вспыхивает, как хрупкий замок из листьев. Глаз проводит там ночь, завороженный стонами убивающих друг друга мужчин, криками женщин, выстрелами и огнем. Он признается, что именно это пламя, этот гул и это ликование на рассвете, когда здание наконец рушится, открывают ему глаза.

Я целую его, толкаю на кровать. Мы не тушим лампу, смотрим друг на друга, больше не различая, где недоверие, а где влечение.

В конце он, как всегда, предлагает мне одеться, но я медлю. Послезавтра он расстреляет пленных – откладывать нельзя. Я набираюсь смелости и томно говорю:

– Ты сказал, что мне стоит выйти замуж за порядочного фашиста?

– Да. Стоит.

– Тогда подари мне на несколько ночей иллюзию, что я твоя жена, а не любовница. Позволь мне спать рядом с тобой.

Его здоровый глаз оживает.

– Это всего лишь мечта, – продолжаю я. – Тебе это ничего не стоит, а у меня будет хотя бы мгновение счастья. Я стану тебе предана.

Он добродушно улыбается, почти растроган. Обнимает меня.

– Ладно, – говорит он и валится на подушку, довольный и пьяный.

Он не так умен и жесток, как я думала. Вдруг план кажется мне простым. Я пробую его разбудить, но он спит как убитый. Завтра ночью я смогу незаметно ударить его. Это не составит труда.

Мне нужно посмотреть веревки на кухонных занавесках, понять, как их разрезать. Открываю дверь в темноте – и замираю: жена Глаза смотрит на меня, широко распахнув глаза. Я этого не ожидала. Думала, что ночью она спит, а она бодрствует, как сторожевая собака, ждущая своего хозяина. Я бы хотела почувствовать к ней жалость, но испытываю лишь глухое раздражение. Если она не спит, это может помешать. Логично было бы убить ее, но когда? Рисковать не стоит: изменю план, не выйду из комнаты. Временно свяжу его своим платьем, а потом поищу в шкафу что-нибудь прочное – пояса, ремни. Его жена, скорее всего, услышит шум, но вряд ли посмеет войти. Если войдет – я выстрелю. Если нет, после того, как расправлюсь с Глазом, свяжу и ее. А дальше пусть Диас решает, что с ней делать: мне все равно.

На следующий день встречаю связную на кладбище. Говорю ей, что пора. Мне нужны четыре человека из отряда сегодня ночью, ровно в четыре, на поляне у реки. Они должны быть на двух машинах, мы вместе подъедем к дому Глаза. Пленник будет там, готовый к захвату. Повторяю дважды, чтобы она все точно запомнила. В четыре часа, на поляне у реки. Пленник – Глаз.

Я закрываюсь в своей квартире с сигаретами и целый день курю, прокручивая план в голове, как заклинание, как молитву, пока каждая деталь не становится настолько ясной, что кажется, будто я уже это пережила.

Конечно, риск есть.

Если по какой-то причине Глаз не уснет или если я промахнусь и он проснется, – я мертва.

Если по какой-то причине солдат батальона «М» заметит меня, когда я пойду на встречу с отрядом в четыре ночи, – я мертва.

Если по какой-то причине связная не передаст сообщение или если Диас и товарищи не смогут подготовиться – мы все мертвы.

Но меня это не тревожит. Меня не тревожит ничто. Я стала такой же, как Диас.

Одеваюсь заранее, в семь я уже готова в борделе, хотя встреча с Глазом назначена на девять. На мне новое платье, купленное на его деньги, наряд проститутки высокого класса – пустое, но роскошное отражение моей души. Он тоже приходит раньше: еще нет восьми. Вечер тринадцатого августа. Возможно, завтра в это время мы сможем обменять его на отца Зеленого. Я глубоко вдыхаю.

– Ты уже здесь?

– Не мог дождаться. Ты тоже, как я вижу.

– Да. Прекрасный вечер, не так ли?

– Вечера с тобой всегда прекрасны.

Он не делает комплиментов по поводу моей внешности и сдержаннее, чем обычно. Может, Диас провернул еще какое-то дело. Связная, как и договаривались, ничего мне не сообщает, и уже больше недели я не получала известий от отряда. А может, он просто устал, день был знойным, а завтра ему предстоит расстрелять шестьдесят четыре человека.

Мы входим в дом и, не взглянув на его жену-призрака, запираемся в спальне.

– Расскажи мне, как ты была проституткой в Болонье, – говорит он без предисловий. Тон его не такой мягкий, как обычно.

– Зачем тебе это? Сейчас я здесь.

– Правильно, сейчас ты здесь.

Он включает проигрыватель – звучит привычная романтичная песня.

– Раздевайся.

Обычно он предпочитает раздеть меня сам, но я не возражаю. Снимаю платье, нижнее белье.

– Ложись.

Он открывает шкаф, и я вижу предметы – странные инструменты, острые приспособления, но не могу разобрать, что это. Я смотрю на него в замешательстве.

– Сегодня вечером я хочу немного разнообразия.

Его глаз вспыхивает зловещим огнем, лицо – ледяная маска, сквозь которую проступает слепая острая жестокость.

– Конечно, – бормочу я, – как скажешь.

Мне холодно, и я боюсь. Он вытаскивает веревку, хватает меня за руки.

– Что ты делаешь?

– А ты? Ты что делаешь?

Молниеносно привязывает меня за запястья к изголовью.

– Объясни мне, что ты делаешь? – повторяет он.

Связывает мне ноги. Полностью голая, я привязана к кровати.

– Амедео, – умоляю его, – подожди.

– Чего мне ждать?

Кто-то предал меня. Мысли путаются, пока он продолжает рыться в шкафу. В его руках небольшой нож, похожий на тот, которым мой отец свежевал кроликов.

– Шлюха, – бормочет он, и тут же острая боль пронзает меня.

В ней нет ничего человеческого. Она исходит из вечного зла, из ада, от демонов – возможно, даже от Бога, в которого я никогда не верила. Это за пределами понимания, невыразимо, сверхъестественно. Я кричу.

– Где остальные из отряда?

Я не могу говорить, боль сдавливает горло. Он приближается, дует мне в рот.

– Говори, сука, так будет лучше для тебя.

Кровь стынет, холод пожирает меня.

– Не знаю. Клянусь тебе.

– Шлюха. Грязная свинья, шлюха.

(Кровь. Лезвия, оружие. Обезумевший разум обрушивает на меня воспоминания. Паоло, мать и многое, что, казалось, давно забыто – моя комната в Таволиччи, в полу которой была щель, прямо под кроватью, где в детстве я прятала свои маленькие сокровища: желудь, цветной камешек. Красное платье, которое мы с матерью сшили вместе. Как однажды на рассвете я пошла с отцом на жатву.

Диас, битвы, я, которая вчера еще была молодой, а сейчас умираю.

Глаз ведет меня в такое место, которого я никогда не знала, даже не могла вообразить, место, где жизнь исчезает, гаснет.

Конец.)