Вечером двадцать пятого июля идет дождь. Молнии озаряют небо, гром словно раскалывает воздух.

«Это дьявол возит свою жену в тележке», – говорил отец, когда в Таволиччи гремел гром. Я смотрю на грозу и понимаю: фашизм пал ровно год назад. Помню ту смутную надежду – теперь она кажется самой жестокой насмешкой.

Ко мне подходит Диас, он только что вернулся из разведки в Форли, налаживал связь с «Группами патриотического действия». Легко касается моего лица тыльной стороной ладони – с таким мрачным выражением, что мне становится не по себе. С каждым воспоминанием о катастрофе передо мной будет возникать лицо Диаса под этим ливнем.

– Мне нужно поговорить с тобой.

Я все еще злюсь на него, схожу с ума от ревности к его женщине, из-за того, о чем он не сказал, из-за того, что избегает меня.

– Что тебе нужно?

Возможно, погиб кто-то из товарищей. Теперь плохие новости злят меня больше, чем причиняют боль. Только за последние месяцы я поняла: злость – это разновидность боли. Суть одна и та же – невозможность вынести тяжесть самого себя.

– Сядь.

Мы уходим в конюшню у дома. Ливень не прекращается, а я до сих пор дрожу от привычного холода.

– Случилось нечто ужасное. Я только что узнал, – говорит он, беря меня за руку.

Он давно этого не делал.

– В субботу утром, на рассвете, в Таволиччи вошел батальон наци-фашистов, – он сглатывает.

Сердце замирает. Кто-то из моей семьи мертв – это неизбежно. Мгновения, отделяющие меня от правды, наполнены жестокой надеждой, что это случилось с кем-то другим. Только бы не Паоло. Я бы пожертвовала отцом ради Паоло. Отвратительно, но это так. А вот насчет матери – не знаю. Если выбирать между Паоло и матерью, кого спасти?

Диас опускает голову, у него красные глаза.

– Кто погиб?

– Все, Ирис.

(Первая реакция – я не понимаю. Наверняка я неправильно расставила слова, и если сейчас расположить их правильно, то окажется, что все это недоразумение. Что на самом деле ничего не случилось.

Вторая реакция – признать, что да, это произошло, но ко мне не имеет отношения. Я не родилась в Таволиччи. Я родилась там, где люди счастливы, где моя мать каждое утро учит детей читать. И так будет всегда.

Третья реакция – убедить себя, что Таволиччи никогда не существовало. Что это вымышленное, ненастоящее место.

Эти ощущения длятся пять-десять секунд. Затем Диас обнимает меня, и в груди что-то разрывается – чувство, которое невозможно определить. Беспорядочное скопление эмоций, которые я никогда раньше не испытывала вместе: недоверие, отчаяние, тревога, ужас. Уверенность в том, что больше не осталось ничего правильного, спасительного, чистого. И что оставшаяся часть моей жизни будет лишь слепым блужданием без цели. Без надежды.)

Как именно все произошло, становится известно лишь спустя несколько дней, постепенно. Наци-фашисты – неизвестно, кто именно, – прибыли на рассвете. Они сразу же расстреляли стариков – у дверей их домов, в постелях, а десятерых глав семьи (я знаю каждого поименно – отец и еще девять) сковали цепями, чтобы заставить смотреть. Затем согнали женщин и детей в Большой дом, где располагалась школа (самая страшная деталь – там была школа) и начали стрелять. Мне кажется, я вижу их: тела, падающие друг на друга, матери, валящиеся на детей, моя мать – на Паоло. Потом они подожгли здание, а мужчин увели на Кампо-дель-Фаббро и расстреляли.

Шестьдесят четыре тела. От Таволиччи ничего не осталось.

Виновные неизвестны – никто не взял на себя ответственность, а отряд наци-фашистов исчез так же внезапно, как и появился. Возможно, это была месть за операцию, проведенную партизанами в Сант-Агате в апреле, но никто не понимает, почему они выбрали для этого такое заброшенное, такое затерянное в горах место. Нет никаких достоверных сведений, кроме одного: моей деревни больше не существует.

Я пытаюсь молиться, но не умею, потому что я так и не научилась этого делать. Только повторяю: Господи, прости меня, Господи, прости, – лежа в спальном мешке, мучаясь бессонницей, пока холод разъедает меня, и одновременно боясь заснуть, потому что по ночам меня преследуют бесконечные кошмары.

Мне снится Паоло: все горит, мы в огне, и перед тем, как сгореть, он спрашивает, почему меня не было рядом, чтобы защитить его. Зачем я разыгрывала этот фарс с вооруженной борьбой, если не смогла спасти тех, кто нуждался в защите. Я пытаюсь ответить ему, но языки пламени обжигают мне лицо, тело, руки и ноги. От Паоло остается лишь череп, затем горсть пепла. Паоло, весело играющий рядом со школой. Паоло, который так рано научился говорить, потому что я учила его летом, когда была прекрасная погода и цвели деревья, воздух был сладкий и ароматный. Я плачу, сходя с ума.

Товарищи, добрые и понимающие, ищут лучшие слова, чтобы выразить мне свое сочувствие. Но лучших слов нет – есть только слова, и все, и по своей природе они неточны и неопределенны. Пустые звуки, на которые мы возлагаем непосильную тяжесть – передать сущность жизни понятными, сносными рассуждениями. Я успокаиваю их: не нужно беспокоиться обо мне, нужно думать о целях. Об освобождении Верита́, взятии Глаза. Нет времени предаваться отчаянию.

Боль, от которой я не могу найти ни спасения, ни передышки, пожирает все остальное и опустошает меня. Я не могу двигаться, мне трудно даже встать с постели, чтобы поесть или попить. Зуко́ заботится обо мне, приносит суп, вино, но я не реагирую. Это не апатия – скорее уверенность в том, что меня больше не существует. Я существовала, потому что у меня было прошлое: место, семья, человек, которого я любила. Теперь, когда ничего нет, – меня тоже нет. Единственное, что я чувствую, – тошнота, полнейшее безразличие к себе и к тому, что меня окружает. Неясное, но отчетливое желание разрушить то, что осталось. Точнее, все, что разрушило меня.

Начало августа, но об отце Зеленого по-прежнему ничего не известно. Отряд отчаянно ищет новую базу. Кто-то предлагает похитить Глаза и обменять пленных, но никто в это всерьез не верит. Диас отдает путаные, противоречивые приказы: он всего лишь тень человека, который привел нас в горы и обучил воевать. Где мы ошиблись? Несколько товарищей уходит, примкнув к VIII бригаде «Гарибальди», другие безвольно закрываются в комнатах, курят и ждут Глаза. Повсюду царит только хаос.

Но из пепла, которым я стала, неожиданно проступает силуэт. Без видимой причины тьма, в которой я тонула, начинает рассеиваться: я различаю проблески света – возможность, которая медленно обретает четкие очертания. Вернее даже – решение. Это не касается меня – меня больше нет, но я могу стать проводником для его осуществления. Нужно время, чтобы все обдумать, но времени нет, и я решаю тут же обсудить это с Зуко́, потому что знаю: Диас не согласится. Я зову его наверх, объясняю идею, он слушает разинув рот.

– Это гениально, Ирис.

Диас прав: Зуко́ – идиот. Он совершенно не осознает рисков, угроз, слабых мест такой операции. Радостно смеется, говорит, что это я – настоящая душа отряда, а не Диас. Я же прекрасно вижу все риски. Но мне все равно.

Я собираю товарищей и объявляю, что у меня есть план, как захватить Глаза. Они в замешательстве – я несколько дней не подавала признаков жизни. Но им интересно, и я заявляю:

– Стану его любовницей, и мы организуем похищение.

Зуко́ улыбается, парни смотрят на меня с недоумением, особенно Диас. Наконец он решает заговорить. Он настолько ошеломлен, что, кажется, его это даже забавляет.

– Это шутка или что?

– Почему?

Он снова становится серьезным.

– Во-первых, потому, что ты не будешь шлюхой с наци-фашистом. Это уже за гранью.

– Правда? Тогда скажи, где она, раз я ее не вижу.

Он не ведется на провокацию, остается сосредоточенным и прицельным.

– Во-вторых, твой план не выдерживает критики. Я бы даже не назвал это планом, если быть точным. Или ты действительно считаешь, что командир батальона «М» так просто позволит себя поймать в ловушку первой же потаскухе, которая окажется у него в постели?

– Ты так думаешь обо мне, Диас?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Он будет следить за тобой, выуживать информацию. Ты поставишь отряд под удар.

– Я больше не вернусь к вам. Сниму комнату в Кастрокаро, займусь этим сама. Мне только понадобится связная раз в три дня, чтобы передавать вам новости.

– Ирис… – начинает он, но я перебиваю его:

– Если мы захватим Глаза, у нас будет все. Мы победим. Мы обменяем пленников, освободим отца Зеленого – это наш единственный шанс, Диас.

Он приближается, смотрит мне в глаза. Его голос мягкий, как в тот день, когда он извинялся за то, что дразнил меня при нашей первой встрече.

– Ирис, ты много страдала, но…

– Вот именно. Давайте придадим смысл этим страданиям.

– Ты не в себе. Твоя идея – чистая иррациональность. Ты ведь понимаешь это, да? Даже если не думать о моральной стороне, которую, между прочим, нельзя сбрасывать со счетов. Достаточно малейшей ошибки – и ты погибнешь. Мы погибнем.

– С тех пор как мы здесь, достаточно малейшей ошибки – и мы мертвы. В чем новость?

– Новость в том, – взрывается он, – что такая бредовая мысль вообще не должна была прийти тебе в голову!

Я выдерживаю его взгляд, подхожу вплотную, как в тот раз, когда впервые поцеловала его.

– Давай проясним одну вещь. Я здесь не для того, чтобы спрашивать твоего разрешения. Я здесь, чтобы сообщить тебе, что я собираюсь делать. Если ты не согласен – мне плевать.

Он хочет ответить, но я ухожу, и Зуко́ следует за мной, как верный пес.

На следующий день отряд готовится покинуть Ка’-ди-Сотто. Диас наконец-то нашел новое место, он начинает объяснять мне, где это, но я не хочу знать – если вдруг Глаз меня раскроет, лучше не иметь ничего, что можно выдать.

– Я больше не знаю, что тебе сказать, Ирис.

– Через три дня пришлите связную в бордель «Борго-Пиано». Оденьте ее как проститутку, чтобы не вызывать подозрений. И пусть у нее не будет для меня никаких сообщений. Никогда.

Я готовлю пистолет, грим и одежду, которую нам подарили маркизы. Укорачиваю юбки, углубляю декольте. Открепляю медаль со свастикой с одной из наших немецких форм и пришиваю ее в центр белой кокарды. Мой великолепный резной автомат, подарок Диаса, слишком громоздкий. Оставляю его Зуко́.

Товарищи тоже собираются в путь. Атмосфера переезда напоминает мне ту ночь, когда мы с Диасом покинули дом маркизов. Если бы я могла еще из-за чего-то страдать, так это из-за тоски этого воспоминания. И из-за времени, которое прошло так жестоко и равнодушно.

Я готова. Заглядываю в комнату, где Диас закладывает оружие в рюкзак.

– Я ухожу.

Мы крепко обнимаемся. Долго. Когда-то это объятие доставило бы мне удовольствие, теперь же я ничего не чувствую.

– Удачи, Диас.

– И тебе.

У него на лбу новая морщинка от усталости. Я отворачиваюсь, и вот он уже просто одна из теней на закате.