Мы продумываем сброс до мельчайших деталей. Это тот жизненно важный импульс, который нам был нужен, и мы воодушевлены. Место, о котором маркиз договорился с союзниками, – гора Коломбо, возвышенность между Предаппио и Рокка-Сан-Кашано, в двух часах ходьбы от Ка’-ди-Сотто. Однако если взрывчатки окажется столько, сколько мы предполагаем, перевезти все сразу не удастся, и придется припрятать ее прямо там, подыскав поблизости безопасное укромное место, а затем доставлять по частям. Отправившись в разведку, я нахожу маленькую часовню, затерянную в горах, в пятнадцати минутах ходьбы от места сброса. Диас ее одобряет. Ящики с провизией и оружием перенесем в Ка’-ди-Сотто сразу после сортировки. Каждый подробно записал свои обязанности, и в воздухе витает электризующее волнение. Мы не испытывали такого подъема с первых дней, когда начали нападения на казармы на грузовике-призраке и наша роль в войне казалась нам незаменимой, значимой.

Днем семнадцатого июля воодушевление сменяется напряжением. Сброс запланирован на одиннадцать, в пять мы готовы выдвинуться с оружием и факелами.

– А он? – спрашиваю Диаса, указывая на Зуко́. Я знаю, что Диас против того, чтобы его вовлекали, но сегодня ночью в Ка’-ди-Сотто никто не может остаться с ним.

– Пойдет с нами, – недовольно бурчит Диас.

Я говорю Зуко́ собираться, на его лице появляется ребяческое счастье.

– Будет исполнено.

Прибываем на поляну на горе Коломбо в восемь, в который раз проверяем местность, сходя с ума от волнения и ожидания. В десять выстраиваемся в ряд, ожидая самолет, хотя до него еще час. Зуко́ следует за мной как тень, выполняет приказы неуклюже, но быстро и с полной отдачей. Часы Зеленого показывают половину одиннадцатого, наконец – одиннадцать. Мы нервно переглядываемся, пытаясь в темноте разглядеть выражения на лицах товарищей.

– Пора, – заявляет Диас. – Каждый на свою позицию!

Ночь теплая и влажная, между узкими вытянутыми облаками мелькает тонкий, почти незаметный серп луны. Я едва различаю тех, кто рядом, ориентируюсь на голоса, но они тонут в темноте. Одиннадцать пятнадцать, одиннадцать тридцать. Полночь.

– Союзники нас кинули, – говорит Игорь.

– Нет, – возражает Диас. – Верь им.

В половине первого ночи ледяная тишина раскалывается. Это даже не звук: скорее ощущение, дуновение, гул. Шум нарастает, теперь мы уверены: это рев мотора. Проходит мгновение, но оно кажется невыносимым, и вот мы видим, как вырисовывается самолет союзников прямо над нашими головами.

– Вот он! – восклицает Диас.

Мы с Зеленым тут же подаем лампой сигнал Морзе – букву Р. Самолет поворачивает, снова разрезает небо и отвечает: Т Р Р. Это сигнал. Мы поджигаем тряпки, пропитанные керосином, чтобы обозначить зону сброса, пока самолет заходит на малую высоту. Рев мотора накрывает нас. Затем происходит то, чего мы ждали, но все равно кажется чудом: начинают спускаться контейнеры на парашютах. Я вижу, как они парят в воздухе, и это наполняет меня новым счастьем, как великая неожиданная благодать, нисходящая с небес после мучений. Ночь чернее сажи, и грузы различимы с трудом, но мы разбегаемся и ищем, где они упали, чтобы собрать их вместе, пока рев самолета постепенно утихает. Нахожу вместе с Игорем и еще одним парнем двухметровый цилиндр – словно огромный металлический гроб. Чтобы перенести его, нужны как минимум трое. Мы сразу понимаем, что недооценили и его вес, и саму задачу.

– Поторопитесь, – приказывает Диас, – начался второй заход.

Самолет появляется, сбрасывает еще шесть грузов и сразу идет на следующий круг. Мы ждем его снова и снова. На пятом заходе он пролетает над нами на малой высоте, с открытым люком и освещенной кабиной. Пилоты машут нам на прощание, и мы понимаем, что это последний сброс.

Диас холоден и сосредоточен. Он отдает команды твердо, без колебаний. Я рядом с ним (все, что я буду делать, я буду делать с тобой), (почему ты не любишь меня, Диас?).

– Контейнеров – тридцать. Разделяйтесь и ищите их.

Мы прочесываем чащу с факелами, находим грузы, в том числе те, что упали за пределами поляны.

– Откройте их, – приказывает Диас.

Два часа ночи, но мы бодрствуем и остаемся начеку. Мы срываем пломбы с контейнеров, открываем их один за другим и раскладываем предметы по порядку на лужайке. Насчитываем шестьдесят «Стенов», пять пулеметов «Льюис», три «Томпсона», сто пятьдесят ручных гранат, боеприпасы, форму, провизию, медикаменты, сигареты и взрывчатку – десять центнеров тротила. Для Диаса в ней – наше спасение, я же испытываю страх, потому что у меня есть смутное предчувствие: она приведет нас к гибели. Но на эти размышления нет времени, нужно спешить. Диас распределяет оружие. Тротил в часовню, остальное в Ка’-ди-Сотто. По два перехода на каждого.

Мы работаем всю ночь без перерыва. Утром поднимается туман, и вскоре начинает моросить мелкий дождь. Остается последний груз, когда Зеленый зовет меня.

– Смотри, – говорит он и протягивает мне бинокль.

Вдали, но уже довольно близко, видна колонна солдат.

– Они заметили ночной самолет, – содрогнулась я.

Подходит Диас, хватает бинокль.

– Сколько их там?

– Господи. Им нет конца.

Смотрит еще раз.

– Двести, триста. Не имею представления.

Нас сорок.

Диас разражается яростной бранью, его звериный крик взрывает тишину леса. Затем он делает единственное, что может: берет ситуацию в свои руки, пусть даже ценой жизни. И убеждает нас, что так правильно.

– Пятнадцать человек со мной, – бросает он, – мы атакуем их, чтобы выиграть время. Остальные забирайте грузы и уходите.

– Хорошо.

Знаю, что на этот раз нас действительно убьют: отступать некуда. Но лучше погибнуть немногим, чем всем сразу.

Он приказывает нам рассредоточиться в лесу полукругом, выше над тропой, чтобы неожиданно напасть на солдат сверху. Мы – Диас, Игорь, Зеленый, Баларéн, я и одиннадцать лучших. Когда мы занимаем позиции, раздается слабый, но решительный голос:

– Я останусь с вами.

Это Зуко́.

– Сейчас не до шуток, – отвечает Диас. – Убирайся.

Мы хватаем новенькие автоматы и полные магазины – столько патронов мы еще никогда не видели. В груди нарастает лихорадочный азарт – пульсирующая энергия, чистая ярость. Это жизнь.

Первые солдаты с мулами в шаге от нас, можно разглядеть их каски, голубые глаза, изможденные потные лица. Мы рассредоточиваемся, я не вижу, где именно расположились товарищи, сама залегаю в буковых зарослях вместе с Диасом, у него «Льюис», я с «Томпсоном».

– Вермахт, – шепчет он.

Впереди колонны быстро идет офицер: как только он входит в зону поражения, Диас выпускает очередь. Офицер оседает на землю без звука. Это сигнал.

Открываем шквальный огонь. Немцы тоже открывают огонь, но мы застали их врасплох, и они не знают, куда целиться, – их захлестывает град пуль, и, должно быть, они думают, что против них целый батальон, а не жалкая горстка отчаявшихся людей. Я вскидываю автомат, мысли пусты, теряю счет времени. Слышу только треск очередей и стараюсь прятаться за камнями, среди деревьев. Лес – укрытие, колыбель, и через некоторое время руки начинают двигаться сами по себе, солдаты падают друг на друга – целюсь главным образом в тех, кто пытается убежать: стрелять в спину и видеть, как они умирают, кружит мне голову, убеждает меня наконец, что это правильно. И нет ни боли, ни усталости, я просто стреляю, и все, с туманом в голове от грохота и пыли, словно в экстазе. И вдруг смерть этих людей приносит мне покой, утешение, освобождает меня от холода, который я испытываю последние месяцы. Это облегчение.

Близится вечер. Я так много стреляла, что ствол «Томпсона» раскалился докрасна. Утренний туман переходит в грозу, мне кажется, что так я смогу лучше замаскироваться в лесу, но это иллюзия, потому что немцев слишком много и они все ближе, кольцо сжимается. Минометы и пулеметы оглушительно гремят, теперь они окружают нас. Все заканчивается – так, как и должно. Я спокойна.

– Отступаем! – кричит Диас. – Спускайтесь вниз, в овраг.

На спуске Диас резко меняет направление, остальные идут прямо, но мы с Зеленым отрываемся и следуем за ним. Он бежит в сторону часовни с тротилом, а немцы дышат ему в затылок: они повсюду.

Только теперь я вижу: в руке у Диаса граната. Понятно: он хочет заманить солдат к часовне и взорвать ее.

– Стой, – кричу я, обессиленная, – нас ты тоже угробишь!

Диас оборачивается и видит нас.

– Что вы здесь делаете? Исчезните! Мне плевать, я подорву себя.

Я пытаюсь догнать его, но задыхаюсь, силы уходят. Через минуту он взорвет часовню: сейчас я умру, теперь нет никаких сомнений. Я замираю, в голове проносятся Таволиччи, Паоло, школа. Моя мать. Кто сообщит ей обо мне? Может, никто. Она будет ждать годами и умрет в глубокой старости, так и не узнав, что я ушла вместе с Диасом в этот летний день, блестящий от дождя, такой равнодушный к нашей мелкой, незначительной судьбе (прости меня, Паоло; простите меня все, я свободна).

В этот миг из-за буков выныривает чья-то фигура. Не знаю, это один из наших или враг, человек или животное, лесной зверь. Он хватает Диаса сзади, обездвиживает его, сжимает руки и кричит:

– Не дергайся!

Человек, который скручивает Диаса, – Зуко́. Я понимаю: он все это время был с нами. Он стрелял в немцев так же, как мы. До самого конца.

– Иди к черту, – рычит Диас, извиваясь как одержимый, а мы с Зеленым подбегаем.

Внезапная, почти чудесная тишина – немцы перестают стрелять. Зеленый врывается в часовню и выплескивает на пол спирт, который нам сбросили. Хватает двухметровый шнур и тянет по полу.

– Спичку! – кричит он.

Зуко́ отпускает Диаса. У него есть зажигалка, но она не работает, он ругается и отшвыривает ее в ярости. Но у меня в кармане оказывается коробок спичек. Мы поджигаем шнур и бросаемся прочь – безумные, обессиленные, неспособные совладать ни с ногами, ни с сердцем. Немцы смыкают кольцо вокруг церкви, уверенные, что там засел партизанский отряд.

Мы продолжаем бежать, как вдруг раздается грохот, разрывающий небо, сокрушающий деревья и камни. Хотя я уже далеко, взрывная волна накрывает меня и швыряет на землю. Ноги подкашиваются, и, падая, я не понимаю – это земля рушится подо мной или я проваливаюсь в нее. Грохот такой оглушительный, что гасит и зрение, и слух. Исчезает все: товарищи, бегущие рядом, скалы, белое небо. Я открываю глаза, трогаю лицо, все в порядке. Пробую пошевелиться: могу. Тело все еще слушается меня. Я встаю, вижу ошеломленных парней, но времени на раздумья нет. Мы бежим через лес, между деревьями, к тому месту, которое уже почти год называем домом.

На следующий день «Радио Лондон» объявляет: более ста убитых – вермахт, СС, другие военные. Я слушаю, не в силах осознать, что чувствую. Это неверие, всемогущество, эйфория. И страх. Чистый, всепоглощающий страх.

Мы принимаем решение уйти из Ка’-ди-Сотто, на этот раз даже Диас соглашается, а тем временем до нас доходят тревожные вести о расправах Глаза. Мы выжили только благодаря Зуко́, но никто об этом не говорит: ни у Зеленого, ни у меня не хватает духу поднять эту тему. Я считаю, что из-за странного свойства самовлюбленных людей Диас теперь ненавидит его еще больше. Он не простит ему этот дерзкий поступок: герой может быть только он, и никто не смеет затмить его величия.

Однажды утром появляется связная, та самая, первая, которую мы узнали, – та, что притворилась беременной. Теперь в ее косах нет записки от маркиза. Она плачет и не может выговорить ни слова.

– Маркизы… – наконец выдавливает она, заикаясь. – Они нашли радио. Я была там… Я сбежала.

– Когда это произошло?

– Вчера. Минувшей ночью маркиз повесился в тюрьме. Ее расстреляли в Кастрокаро. Я видела. Их даже не похоронили.

Повисает тяжелая гнетущая тишина. Те, у кого есть шляпы, снимают их, и мы опускаем головы, убитые тем, что услышали, и тем, что нам предстоит. Кто-то заплакал – это Диас, я не думала, что он на это способен. Я подхожу к нему, он обнимает меня – измученный яростью, тоской или укорами совести.

Вечером, в спальном мешке, я говорю ему, что нам надо сдаться. Глаз не остановится ни перед чем, у нас нет разумного выбора. Все кончено. Он победил.

– Мы не можем, Ирис. Мы поставим под угрозу отряд. Он будет пытать нас и заставит говорить.

– Мы покончим с собой, как маркиз. Ты всегда говорил, что это лучший способ.

– Это невозможно. Он не спустит с нас глаз.

– Но…

– Нет никакого «но». Не может быть и речи, чтобы мы сдались.

Очевидно, что теперь батальон «М» пойдет до конца.

Через два дня мы узнаем, что Глаз арестовал отца Зеленого. Он кричит, проклинает все на свете, а Диас замыкается в мрачном холодном молчании. С тех пор как убили маркизов, он сам не свой. Будто человек, падающий вниз головой в ледяное море: его охватывает парализующий ужас утопающего. Ощущение, что зашел слишком далеко. Может, где-то в глубине души он понимает, что ошибся. Но найти этот разлом и начать все заново невозможно.

Ночь.

Мне все так же холодно, поэтому я часто встаю и хожу, чтобы согреться. Диас сидит один на каменной стене, в безмолвии бескрайних гор. Я сажусь рядом, закуриваю. Ночь теплая, ясная, прекрасная. В такую ночь нужно думать только о жизни, о любви, а не о том, как убивать, как умереть. Я кладу голову ему на плечо. Он не замечает, что я дрожу.

– Почему ты меня не любишь? – спрашиваю я вдруг, без всяких предисловий.

Он отстраняется, как будто наша близость внезапно стала нестерпимой.

– Что?

– Потому что ты любишь другую, да?

– Господи, Ирис. Они только что убили маркизов, нас разыскивают, мы должны освободить отца Зеленого – как ты вообще можешь думать об этом?

– Я не знаю. Просто думаю, и все.

– Так или иначе, я никого не люблю.

– А женщина, с которой ты был в постели?

Он странно смотрит на меня.

– Какая женщина?

– Мне сказал Зуко́. Он видел вас вместе в постели.

В нем вспыхивает ярость, и подавленность лишь разжигает ее.

– Что, черт подери, мог видеть этот мерзавец? Почему ты его слушаешь? Ты не должна воспринимать его всерьез, поняла?

Прежде чем я успеваю ответить, он хватает меня за плечи и трясет. На мгновение мне кажется, что он ударит меня.

– Он хочет нас поссорить. Всегда так было: он мне завидует. Не верь ему, черт бы его побрал.

– Но он сказал правду? Да или нет?

– Слушай меня внимательно. Ты не должна лезть в то, чего не знаешь. Никогда.

– Но это касается и меня!

– Нет! – рычит он. – Это касается меня. Только меня. Тебе ясно?

Я не отвечаю.

– Ясно тебе?

Я убегаю. Он не останавливает меня, не встает и не бежит за мной. Когда я уже на пороге дома, он кричит:

– Так и знай, если он еще хоть раз забьет тебе голову этой чушью, я перережу ему горло, твоему дружку Зуко́.

Злость ослепляет меня, тошнота подступает к горлу. Я зажигаю керосиновую лампу, хватаю карабин и одним быстрым, резким движением срезаю косы ножом. У меня нет ни плана, ни цели – я просто делаю это. Короткие волосы носят либо шлюхи, либо женщины, которым стыдно быть собой. А я… я не знаю, кто я.

Я жду утра с широко раскрытыми глазами, а на рассвете спускаюсь в комнату внизу. Зеленый уже на ногах – он, похоже, тоже не спал.

– Где твои волосы? – спрашивает он удивленно. – Ты теперь совсем другая.

– Тем лучше. В Кастрокаро меня уже видело слишком много людей.

– Молодец. Хорошая мысль.

– Пойду на разведку.

Без маркиза и отца Зеленого мы потеряны. Нужны новые каналы связи с союзниками или другими отрядами, новые связные. Как можно скорее.

– Я пойду с тобой.

Надеваю платье с глубоким вырезом, в котором была перед Грациани, кладу пистолет в шелковую сумочку, наношу макияж и сажусь в машину с Зеленым. Его в Кастрокаро хорошо знают, он остается в отдалении, а я уверенно иду по бульвару к термальному санаторию. Я настороже, но на улицах ощущается страх: те немногие, что идут навстречу, быстро проходят мимо с опущенной головой. Я решаю направиться туда, где наверняка встречу военных. Если буду осторожна, возможно, удастся что-то узнать.

Вестибюль борделя небольшой и чистый, в центре лежит красивый, но изношенный ковер, за стойкой дама принимает мужчин. Она приветствует меня, разглядывая помаду и откровенное платье.

– Вы ищете работу? Если придете, возьму вас. Мы не знаем, как справляться, столько мужчин – немцы и эти новые.

– Возможно. Расскажите мне немного о клиентах.

Она объясняет, что итальянцев легче удовлетворить, а у немцев больше требований, но ничего необычного. Почти никто не хочет «по-быстрому»: обычно платят как минимум за полчаса, потому что хотят чувствовать себя спокойно, как дома. Бывает, теряют голову, но в основном ведут себя прилично, главное – угодить им. Еще есть командир.

Я киваю, подбадривая ее продолжать.

Командир уводит женщин домой, потому что здесь, в борделе, ему не нравится. И часто их меняет. Его сложнее удовлетворить, и некоторые жаловались. Но он платит щедро и всегда вперед, не считаясь с расходами.

В этот момент, словно по зову, на пороге появляется мужчина со стеклянным глазом. Он один, без охраны и помощников. Убить его было бы детской забавой, хватило бы мгновения, но это означало бы и убить отца Зеленого. Он с улыбкой приветствует хозяйку и поворачивается ко мне.

– А эта красотка откуда? Новенькая? – спрашивает. У него очень теплый вкрадчивый голос.

– Новенькая, да.

– Вы свободны?

Я качаю головой.

– К сожалению, у меня уже назначена встреча на вечер.

– Как жаль. Надеюсь, нам еще подвернется случай.

Уверенно отвечаю, без тени сомнения:

– Это было бы честью для меня.

Начинается дождь. Я прячусь под карнизом, и вскоре он выходит из борделя под руку с девушкой. Он замечает меня и улыбается. Я тоже улыбаюсь, растягивая ярко-красные губы.