В начале лета связная отца Зеленого сообщает нам, что в Кастрокаро разместился батальон итальянских СС. Их отправили на охоту за партизанами, за нами, и лучше бы нам на время сменить район. Мы расспрашиваем ее, но больше она ничего не говорит. Связные должны знать как можно меньше, чтобы, если их схватят, им не в чем было признаваться.

Зеленый сразу соглашается с отцом: нужно уходить. Но Диас возражает:

– Люди здесь верят в нас. Бросить их сейчас – значит предать. Это неправильно.

Пока что мы решаем организовать разведку в Кастрокаро, чтобы лучше понять ситуацию: сколько их, как они действуют. Одеваемся в гражданскую одежду: я надеваю свободное крестьянское платье, повязываю платок. Наполняю сумку травами, на дно кладу две гранаты, а в карман фартука прячу маленький пистолет – тот самый, из которого я должна была застрелить Грациани.

Я не была в Кастрокаро с вечера нападения на Фестивальный павильон, и мне не хочется возвращаться туда. Это место вызывает у меня только угрызения совести: один раз за то, что не убила, второй – ровно наоборот. Оставляем «Балиллу» Сократа у реки и разбредаемся по улицам городка. Я направляюсь к церкви, под аркадами спускаюсь к «Гранд-отелю» и прохожу мимо кабака. На низкой каменной стенке сидит группа неопрятных и шумных бойцов. Это итальянцы, батальон, который за нами охотится. Я не могу на них смотреть, но замедляю шаг, чтобы послушать, о чем они говорят. У одного из них громкий уверенный голос – стоит ему открыть рот, и все замолкают. Командир, решаю я. Перед тем как завернуть за угол, я бросаю на него быстрый взгляд. Он высокий, крепкий, величественный. На груди у него три медали, и он невероятно, почти нереально красив. Тот самый солдат, которого обнял Грациани на выходе из «Гранд-отеля». Человек со стеклянным глазом.

Когда я описываю его в отряде, Зеленый передергивается.

– Тот, о котором я тебе говорил, – обращается он к Диасу. – Муж Реденты.

Диас вздрагивает – едва уловимо, возможно, это замечаю только я.

– Чертов сукин сын. Как он туда попал?

– Он верный человек. Капитан чернорубашечников, кампания в Абиссинии… Говорят, он даже знаком с Грациани.

– И он любит кровь, я правильно понял?

Зеленый кивает:

– Нет ничего другого, что он любил бы больше.

– Как его зовут?

– Амедео Нери, но все зовут его Глаз.

Мы в центре событий, и нам решать, как поступить. Зеленый настаивает, что нужно уехать из Ка’-ди-Сотто, потому что здесь Глаз точно нас найдет. Диас против, остальной отряд шумит, ругают фашистов, но не вносят никаких существенных предложений. Я скучаю по Сократу. В таких ситуациях он молчал, стоял в стороне и слушал, не отрывая от нас внимательного взгляда. Он подчинялся, даже если был напуган, не щеголяя талантом говорить, которого у него не было, и не полагая, как Диас, что партизан непременно должен быть храбрым, бесстрашным, непогрешимым. Без слепой веры в то, что смелость – единственная ценность жизни.

– Я тоже считаю, что нам стоит поискать другую базу, – заявляю я.

Диас смотрит на меня с удивлением. Я никогда не противоречила ему так открыто, да еще в присутствии отряда.

– Я не уеду отсюда. Кто хочет, может уходить (все, что я буду делать, я буду делать с тобой).

– Я останусь, ты же знаешь. Но это неразумно.

– Правда? А какой у нас есть выбор?

Я думаю о холоде, который пробрался в мои кости и не уходит, хотя сейчас лето. О холоде, о мертвых, о страхе, о неопределенности. О навязчивой и отвратительной мысли, что каждый день может быть последним. О необходимости жить дальше, не думая об этом, – но как, если зима длилась вечно, и в бесконечные месяцы скуки и тошноты мысли не останавливались ни на миг? Я бы предпочла не осознавать. Потерять всякое понимание того, что происходит.

– Я не знаю, какой у нас есть выбор. Ты же у нас главный, да?

– Вот именно. И я приказываю всем, кто хочет, уходить, а потом рассказать людям, что отряд Диаса наложил в штаны и бросился наутек.

– Давайте сохранять спокойствие, – вмешивается Зеленый. – Подождем немного. Начнем продумывать контрнаступление.

Они садятся в «Миллеченто» и уезжают на разведку, а я отдаю распоряжения насчет ужина. Ближе к вечеру – Диас еще не вернулся – я слышу, как охранники требуют остановиться. Выглядываю в дверь: часовые наставляют винтовки на парня с поднятыми руками. Ему примерно столько же лет, сколько мне. Он высокий, крепкий и уродливый, с непропорционально большой головой и кривым носом.

– Кто ты?

– Я хочу вступить в отряд.

– Тебя прислал маркиз?

– Маркиз?

– Как ты нас нашел? – настаиваю.

– Я друг связной синьора Верита́, – спешит ответить он. – Она рассказала мне об этом месте.

Неуклюжий, неуверенный в себе – тот тип человека, который постоянно нуждается в одобрении и которых Диас терпеть не может.

Он не представляет, что значит такая жизнь, думаю я, но вызывает у меня прилив нежности. Напоминает Сократа. Я разрешаю ему войти в дом и опустить руки.

– Откуда ты?

– Из Кастрокаро.

– Вот так встреча, Зуко́ из Болга, – шипит у меня за спиной резкий голос Диаса. Я оборачиваюсь. Он держит его на прицеле – предельно серьезный. Парень снова поднимает руки.

– Бруно? – восклицает он в полном недоумении.

– Диас. Ты работаешь на немцев или на батальон «М»?

– Ни на кого. Клянусь тебе. Я хочу вступить в партизаны. Клянусь.

Он делает шаг к Диасу, но тот пронзает его взглядом.

– Стой на месте. Еще шаг – и вышибу тебе мозги.

– Но Бруно… – он чуть не плачет. – Дай хоть объяснить.

Диас усмехается.

– Ну давай, выкладывай. Расскажи нашим друзьям, как ты служил чернорубашечником и хотел отправить меня в тюрьму.

Парень опускает свою огромную голову.

– Расскажи, какой ты был герой, ну?

– Хватит, – вмешиваюсь я. – Дай ему сказать, Диас.

Зуко́ вздыхает, не опуская рук. Он признается, что вступил в милицию, в чернорубашечники, по ошибке, но уже давно ушел, когда осознал обман фашизма. Он ошибался, да – но не он один. Он был ослеплен ложным светом дуче, не о себе думал, а о благе родины. Но теперь, после всех разочарований и обид, он твердо уверен в своих убеждениях. Он честный человек. И Диас должен ему поверить.

– Все? – спрашивает он, все еще с оружием наготове.

– Да.

– Хорошо. Тогда убирайся к черту.

Зуко́ смотрит на него с отчаянием и поворачивается, чтобы уйти.

Я останавливаю его рукой.

– Уведите его в сарай, до тех пор, пока мы не позовем, – приказываю я часовым.

Парень уходит, все еще с поднятыми руками. Я киваю Диасу – предлагаю выйти.

– Объясни мне, откуда такая ненависть?

– Никакой ненависти. Я хорошо знаю эту сволочь с детства. Он бесхарактерный слабак.

– Ты его знаешь? Он правда хотел тебя арестовать?

– Правда.

Диас никогда мне об этом не рассказывал. Ему грозила тюрьма – это важно, серьезно, но он не сказал ни слова. Конечно. С чего бы? Почему я упорно верю, что он должен делить со мной свою жизнь, если очевидно, что ему это никогда нисколько не было интересно? Во мне поднимается необъяснимая, слепая злость.

– Мы жалуемся, что в отряде мало людей, а потом приходит доброволец и ты плюешь ему в лицо?

– Доброволец-чернорубашечник?

– Знаешь, сколько партизан были фашистами? Даже Баларéн. И что? Парень показался мне искренним.

– Не знаю, искренен ли он, но точно знаю, что он трус. Нам нужны решительные люди.

– То есть люди, для которых жить или умереть – одно и то же, как ты?

Его лицо стало жестким.

– Как я? Как все. Если мы здесь, то именно для этого, иначе о чем мы вообще говорим.

– Мы говорим о том, что осторожность – не всегда недостаток.

– Правильно. Объясни это Глазу.

– Ты объясни – Сократу, и мертвым на виа Рипа, и тем, кто погиб от твоих необдуманных решений.

Его голос дрожит.

– Это подло, Ирис.

Понимаю, что перегнула палку, я не хотела.

– Прости.

Я подхожу и беру его за руку, он холодно отдергивает ее.

– Ты хочешь взять Зуко́ в отряд?

– Нет. Мне на него наплевать. Но теперь он знает, где мы находимся, и если он и правда шпион, он побежит доносить на нас. Лучше оставить его здесь.

Диас молчит. Закуривает сигарету, качает головой.

– Ладно. Но он отсюда никогда не выйдет. Не будет участвовать ни в каких операциях, останется на кухне, в запасе, будет выполнять черную работу. И за ним придется следить.

– Ты заранее уверен, что он предатель.

– Нет. Я уверен, что он идиот. А идиоты никогда не приносят ничего хорошего.

Он уходит, не дожидаясь ответа. У меня на коже остается ощущение его руки: как он резко отдернул ее от моей. И вмиг злость снова вспыхивает и поглощает меня.

Я бегу в сарай: Зуко́ сидит на стенке кормушки.

– Можешь остаться, – говорю я на одном дыхании. – Сегодня ночью ты заступаешь в караул.

Зуко́ такой, каким я его и представляла: застенчивый, послушный, готовый учиться. Он не стремится выделяться, у него нет жажды подавить, победить. Он без возражений выполняет самую черную работу, которую мы ему поручаем, и старается быть полезным. Может, он и идиот, но он восхищается Диасом и делает все, чтобы ему понравиться. А тот, кажется, даже не замечает этого – более того, его это раздражает.

– Видишь? Он все время путается под ногами. Никакой инициативы!

– Он учится. Это его первые дни в отряде, не требуй от него невозможного!

– Я должен требовать. Иначе зачем он здесь?

– Но ты никак не даешь ему проявить инициативу!

– Конечно, нет. Он даже не знает, с какой стороны у него задница.

А мне этот неуклюжий парень нравится. Чем более холоден, отстранен, погружен в себя Диас, тем ближе и дружелюбнее мне кажется Зуко́. Он рассказывает мне, что дезертировал из милиции двадцать пятого июля и почти год скрывался на складе своего отца, который торгует рыбой. Еду ему приносила девчонка, работавшая в лавке, и они подружились. Девушка оказалась связной и предложила ему присоединиться к борьбе. Так однажды ночью он сбежал, рискуя своей жизнью.

Отец Зеленого сообщает нам, что ситуация в Кастрокаро трагическая, а Диас собирает нас в зале у камина, чтобы сообщить важную новость. Его голос дрожит – в таком состоянии он не был с момента нападения у Фестивального павильона. По подпольной радиосвязи маркизу удалось договориться с союзниками о сбросе с воздуха. Масштабном, уточняет он. На мгновение мы не можем в это поверить: авиасбросы – мечта любого партизанского формирования, организовать их почти невозможно, особенно для такого маленького отряда, как наш. Но Диас говорит, что нам сбросят около двадцати ящиков с оружием, одеждой, продовольствием и боеприпасами. Прежде всего с тротилом. Невероятное количество тротила.

– Не знаю, понятно ли вам, – заканчивает он. – Если все пойдет так, как я надеюсь, мы сможем взорвать пол-Романьи.

– Мне достаточно взорвать батальон «М», – отвечает Зеленый, и глаза его сверкают. – Когда?

– Время мы еще уточняем.

– Хорошо.

– И еще одно, – добавляет Диас.

Он делает паузу, затем объясняет, что долго размышлял и твердо решил: нужно похитить жену Глаза и забрать ее с собой в отряд.

– Реденту? – недоуменно спрашивает Зеленый.

– Да. В качестве устрашающего жеста.

– Да ему наплевать на нее.

– Но это будет громкая акция. Полная демонстрация нашей силы.

– Допустим, – возражает Зеленый, – но что мы будем делать с Редентой? Особенно если нам придется уходить.

– Я займусь этим, – говорит Диас.

Он подходит к Зеленому ближе, говорит тише:

– Это животное рано или поздно ее убьет. Это твои слова. Я не могу оставить ее там.

Я слушаю их в растерянности, не понимая, к чему он ведет. Кажется, тут замешано что-то личное, и это на него не похоже – такого никогда не было.

Зеленый кивает.

– Я тебя понимаю. Мне очень жаль Реденту. Но по сути…

– По сути, – перебиваю я, – это рискованная и бессмысленная затея. Мы здесь не для того, чтобы заниматься подобными вещами.

У меня в животе вспыхивает жгучая боль – от ярости и стыда за то, что я ее чувствую.

– Ладно, – уступает Диас. – Еще обсудим. Пока сосредоточимся на сбросе.

Я бегу вниз на лужайку, падаю на траву под солнцем, чтобы прогнать этот чертов холод. Тут же появляется Зуко́.

– Ты в порядке?

– Нельзя быть в порядке после десяти месяцев здесь. Ты потом поймешь.

– Могу себе представить.

Я начинаю плакать. Не знаю почему. Впервые с тех пор, как пришла в горы. Я не плакала, когда умер Сократ, когда выстрелила в грудь безоружному и, возможно, невиновному человеку, когда рисковала жизнью. Плачу сейчас – и презираю себя за это. Зуко́ садится рядом.

– Он так заботится о жене Глаза, потому что она его любовница.

Я поднимаю глаза.

– Что?

– Я застал их вместе в постели. Тогда я еще был чернорубашечником.

Вот он – зверь, который пробуждается и начинает меня терзать. Ревность. Хищник, буря, пожар. Я вытираю слезы, сажусь.

– Когда?

– До войны.

Зверь взбесился, рвется – и ревность превращается в слепую ярость. Я ничего не чувствую, кроме окрашенного ненавистью подозрения к женщине, которую я даже не знаю, к призраку. И страха перед тем, что может случиться.

– Эта женщина всегда была для него навязчивой идеей, – продолжает Зуко́. – Однажды, в детстве, я ее оскорбил, и он чуть не убил меня.

– Диас?

Он указывает на свой кривой нос.

– Видишь? Это он его сломал, когда бил меня.

Я провожу рукой по его лицу.

– Мне жаль.

– Так что, если ты плачешь из-за него, брось. Это ничего не изменит.

И жена Глаза, любовница Диаса, неведомая женщина начинает меня преследовать. Чем больше я пытаюсь убедить себя, что это беспокойство неуместно, тем сильнее оно меня терзает. Мне следовало бы сосредоточиться на партизанской борьбе, на предстоящем сбросе союзников, на батальоне «М», но вместо этого я думаю о ней. Она красивая? Если Диас ее хотел – если даже Глаз ее выбрал, – значит, она красивая. Наверняка красивая. Но я тоже красивая, мне все это говорят, и что? Почему Диас любит ее так, что готов рисковать всем отрядом, лишь бы вернуть ее?

Я сплю и вижу ее во сне. Порой она – Богородица, порой – кинодива. Иногда обнаженная: у нее крепкое тело, и она смотрит на меня с насмешкой. Смеется мне в лицо. «Ты – ничто, ты ничего не стоишь, – дразнит она. – Что ты приобрела за эти годы благодаря своему мужеству? Пепел. Бесполезную кровь и пепел». Я просыпаюсь, а перед глазами все еще стоит ее беспощадный образ. Я пытаюсь восстановить ясность мысли, логически воссоздать события, чтобы не сойти с ума. Сначала мне нужно понять: почему Диас не женился на ней? Потому что появился Глаз и соблазнил ее, конечно. Такому, как он, не отказывают – именно поэтому Диас его ненавидит. Теперь он хочет ее вернуть. Он признался ей в этом двадцать шестого сентября, когда задержался в городе после неслучившегося покушения на фашистских главарей. Потому что теперь он – легендарный партизан, а Глаз оказался садистом. Теперь она снова может стать его. Именно так. Это логично.

Я устала, и мне холодно.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Диас.

Я не отвечаю. Черные дни. Глаз преследует нас, чувствую его дыхание у себя за спиной. Нужно искать новую базу, здесь уже и еду стало сложно получить: в последнее время крестьяне насторожены, они боятся. Я измотана.

– Вы организовали похищение?

– Нет. Я поговорил с Зеленым – это слишком рискованно.

– Ты не сослужишь хорошую службу своей подруге, если приведешь ее сюда.

– Она не моя подруга.

– Кто же тогда?

Он хватает меня за руку.

– Да что с тобой?

– Со мной? Усталость, страх, голод… Как у всех.

Он раздражен. Тоже чувствует, что конец близок, но еще не видит его.

– Послушай меня, Ирис. – Он берет мое лицо в ладони. – Мне удалось назначить сброс. Ночью семнадцатого, через два дня. Будет ад – мешки, ребята, которых нужно вести, темень. Ты должна быть рядом со мной. Должна руководить операцией вместе со мной. Помнишь, что я сказал тебе в ту ночь, когда мы уходили в горы?

Что все, что он будет делать, он будет делать со мной.

– Помню, да.

– Тогда забудь обо всем остальном. Важно только это.

А что именно – это «остальное»?

Колючий клубок неуверенности и разочарования царапает меня каждую минуту ожидания. Расплавленная лава с размытыми границами. Пропасть, на дне которой должно проступать будущее.

Но сейчас от меня ускользает даже сама мысль о будущем.