На собрании в «Гранд-отеле» в Кастрокаро была провозглашена Республика Сало́. Муссолини участвовал по телефону из Рокка-делле-Каминате, остальные военачальники присутствовали лично. Все могло – должно было – сложиться иначе, но хватит об этом думать. Если я поддамся этим мыслям, потеряю рассудок. А мне нужно сохранять ясность ума, потому что с этого момента как никогда нужно быть предельно собранной. Сколько это продлится – я не знаю.

Тем временем наш отряд растет, хотя в нем только студенты и крестьяне, ни одного настоящего солдата. Диас жалуется, но все равно обучает их бою, а я распределяю между ними обязанности – на кухне, по доставке продовольствия, по обеспечению связью. Днем на посту всегда двое, ночью – четверо. Самое тяжелое время, когда тишина, темнота, а сон делает тебя уязвимым и беззащитным. Смотришь на спящих товарищей, и в какой-то момент начинает казаться, что они мертвы. И даже часовым снаружи доверяешь меньше, потому что думаешь, что они тоже могут задремать.

Однажды утром Диас дарит мне автомат с резной рукоятью цвета слоновой кости и стволом, украшенным гравировкой. Великолепная вещь. Он достал его через маркиза из коллекции одного консула. Уникальный экземпляр, изготовленный на заводе «Беретта» по личному заказу. Ему хотелось, чтобы этот автомат был у меня, нежно признается Диас. И мне хочется, чтобы это было чем-то вроде помолвочного подарка, обещания. Но я знаю, что это не так.

– Спасибо, – говорю я и целую его.

– Ты рада?

Ночью, когда я забираюсь в его спальный мешок, я почти готова признаться, что должна была убить Грациани, но не сделала этого. Бесполезно дарить мне оружие, если я все равно боюсь его использовать. Я не так смела и жестока, как он, и мне стыдно. Но я молчу, позволяя ему стянуть с меня штаны и накрыть меня своим напряженным худощавым телом.

На следующий день, возвращаясь с разведки в Фаэнце, мы натыкаемся на немецкий грузовик, остановившийся на виа Эмилия – именно там, где восьмого сентября был схвачен Диас. Очевидно, ему нравится такая игра судьбы: он замедляет ход и останавливается.

– Что происходит?

– Сиди тихо.

Он выходит из «Миллеченто», на нем все та же немецкая форма. Он вскидывает руку и кричит:

– Хайль Гитлер!

Те что-то отвечают, он наблюдает за ними.

Похоже, у них кончился бензин.

– Йа, йа, – бормочет Диас и достает из багажника «Миллеченто» канистру с бензином, которую мы держим про запас.

Он резко кивает мне, давая команду выходить. Я выхожу, и мы тут же вскидываем автоматы. Они без звука поднимают руки. Их трое: двое взрослых мужчин и один совсем юный, почти ребенок. Мы уводим их за служебный домик и обезоруживаем. Диас говорит:

– Zieht euch aus.

И солдаты начинают раздеваться.

– Auch Unterwäsche, – добавляет он.

Теперь они – голые, злые – стоят неподвижно с поднятыми руками.

Собираю форму и одежду, загружаю их в грузовик вместе с винтовками. Сама тоже переодеваюсь. Я маленького роста, но форма мальчишки мне впору. Диас заливает бензин в бак, садится в немецкий грузовик и заводит двигатель.

– Бадольен! – кричит он из окна и сплевывает им под ноги, пока я следую за ним на машине.

Диас не убивает их – кто знает почему. Может, он послушался меня и не хочет быть излишне жестоким. А может, оставить их голыми и униженными на обочине дороги доставляет ему больше удовольствия, чем видеть их мертвыми.

С этого начинается легенда о грузовике-призраке. Мы надеваем немецкую форму, маскируемся – кто приклеивает накладные усы, кто набивает тряпьем живот – и отправляемся в казармы. Заходим – улыбаемся, вежливые приветливые.

– Хайль Гитлер.

Фашисты предлагают нам сесть за стол, угощают вином, сигаретами. Они относятся к нам с почтением – вермахт есть вермахт, – а мы пьем и благодарим:

– Данке, бр-ратья итальянцы.

Когда солдаты расслабляются, мы наставляем на них винтовки, забираем оружие, еду, машины. Каждый раз у меня сводит желудок, к горлу подкатывает тошнота – я боюсь, что Диас решит вдруг убить кого-нибудь без всякой причины. Для него же, наоборот, эти налеты – забава: легкость, с которой нам удается провернуть операцию, приводит его в восторг. Менее чем за два месяца мы ограбили девять казарм, и никто нас не остановил, потому что в немецкой форме нас не узнают. А еще потому, что Диас быстр, ловок и бесстрашен и судьба благоволит к таким, как он. На прощание он оставляет на стене свою подпись: «Диас». Чтобы люди знали про нас, знали, что кто-то борется за восстановление справедливости. Он одержим справедливостью.

Во время нападения в Рокка-Сан-Кашано мы, как всегда, переодеты в немецкую форму. Рядом – тучный фашист с бледным лицом и круглой, блестящей, как стеклянный шар, головой. Словно жалкая карикатура на Муссолини. Я стою, направив на него свой автомат с рукоятью из слоновой кости, а он смотрит на меня нагло, почти вызывающе. Диас уходит, чтобы отнести добычу к грузовику, и мне кажется, что этот человек шевельнул рукой: я не уверена, но возможно, он собирался схватить пистолет. Мгновение – и я стреляю. Автоматная очередь бьет ему прямо в лицо, кусок черепа отлетает, а его сослуживцы застывают в ужасе, не сводя с меня глаз. Я ни о чем не думаю. Только о том, что еще минуту назад он был жив, а теперь мертв. Непрерывная цепь исключительных и обыденных моментов, составлявших его жизнь, оборвалась: все кончено.

– Мне показалось, он пошевелился, но я не уверена, – лепечу я Диасу, садясь в грузовик.

– Молодец. Начинаешь понимать, – бросает Диас в ответ.

Я понимаю только одно: после каждого налета мне хотелось бы сказать, что это последний раз, что я уже сделала свою часть – даже больше, чем следовало. Но я молчу, зная, что продолжу и что следующий шаг будет еще более жестоким. Я закрываю глаза, откидываю голову на спинку сиденья, и передо мной стоит образ моего первого убитого. Диас кладет руку на мою, и я чувствую: по его мнению, мы никогда не были так близки. Нас связывает уверенность в том, что мы разделяем одно яркое воспоминание, которое потомкам когда-нибудь покажется безжалостным или чрезмерным, но которое для нас сейчас не что иное, как справедливость. Чистая прозрачная форма справедливости, выраженная в крови. Искусство убивать или умирать без колебаний. Теперь я на настоящей войне: я могу умереть, потому что убила.

Когда мы приезжаем в Ка’-ди-Сотто, нас ждет сообщение от маркиза. Наконец удалось установить радиосвязь. Теперь они взаимодействуют с Комитетом национального освобождения и другими, и наш вклад очень велик. Грузовик-призрак в народе стал символом борьбы. Он принял размеры гигантской мечты, в которой люди отражают свои надежды, свое стремление к свободе. «Молодцы, – заканчивает он, – продолжайте в том же духе». Не знаю, верить этому или нет, но мне нравится, что кто-то начинает видеть проблеск свободы.

На Рождество ложится глубокий снег, и мы греемся в доме перед камином. Теперь нас в отряде много, почти сорок человек – это как половина Таволиччи.

Сократ достал каплуна и сварил бульон. Крестьяне, которые полюбили нас, прислали сыр, вино, сигареты. По-своему это праздник. Я пытаюсь найти связь (хоть какую-то) со своей прошлой жизнью, но, как ни стараюсь, не нахожу. Все это не имеет ничего общего с жизнью, впрочем, и со смертью, какой мы ее знаем. Это не связано ни с чем. Прерванный момент, который однажды закончится, и только тогда выжившие смогут попытаться найти в нем смысл. Но хватит: сегодня еда вкусная, в нашем отряде еще никто не погиб, Диас рядом. Это праздник.

Сразу после обеда в дверь стучат. Мы вскидываем автоматы, хотя знаем, что республиканские фашисты не стучат – они врываются без предупреждения.

– Входите, – говорит Диас.

На пороге появляется высокий светловолосый мужчина с квадратной челюстью. Он хорошо одет: на нем новая кожаная куртка, выглаженные английские брюки и даже горные ботинки. Я давно отвыкла от элегантности и опрятности, поэтому разглядываю его, как зачарованная, вместе с остальными. Мы пьяны, оглушены теплом, и он кажется нам почти мистическим видением.

– С Рождеством, – говорит он, снимая шляпу. – Хочу вступить в ваш отряд.

Он насквозь промок, тяжело дышит после долгого пути, но голос у него теплый и вежливый.

– Аурелио! – восклицает Диас.

Мужчина внимательно смотрит на него, пока Диас бросается к нему и обнимает.

– Он замечательный парень, – говорит он нам. – Я знаю его с детства.

Диас пододвигает ему стул к огню и наливает в стакан вина. Потом отводит его в сторону, в угол, и они начинают оживленно обсуждать что-то свое. Я не улавливаю подробностей. Понимаю только, что Аурелио тоже из Кастрокаро, и Диас расспрашивает его о новостях. Но судя по тому, что Диас хмурится, наливаясь яростью, новости плохие. Я слышу, как он шипит:

– Фашистский сукин сын.

И Аурелио кивает.

– Да.

Ко мне снова возвращается очевидная и неприемлемая мысль: до меня у него была своя жизнь. Жизнь без меня, идеи и увлечения, к которым я не причастна. И он никогда мне об этом не рассказывал. Почему? Ведь у нас не может быть секретов – секреты принадлежат вечности, а наша жизнь ненадежна и висит на волоске. Какие тут могут быть тайны? Мне кажется, это обман, и это нечестно, несправедливо. Я такого не заслуживаю.

– Хотите еще вина? – спрашиваю я, только чтобы вмешаться в их разговор.

– Нет, – отвечает Диас, не удостоив меня взглядом, и продолжает беседовать с Аурелио.

Наблюдаю за ним. Уже несколько недель он какой-то угасший, подавленный. Зима кажется бесконечной, снега по колено, и нам приходится сидеть без движения. Без вылазок жизнь партизан становится тягостной, невыносимой из-за гнетущего чувства застоя. Мы проводим вместе долгие часы, одинаковые дни, без перемен и развлечений, без возможности выйти, навестить близких. А еще этот холод: камин обогревает только гостиную, спать в комнатах наверху – настоящее мучение. Я просыпаюсь ночью от ветра и ледяного холода, проникающих сквозь разбитые стекла, и меня так трясет, что, даже сидя у огня все утро, я не могу согреться.

Один крестьянин из Рокка-Сан-Кашано подарил нам пять больших бутылей крепкого кислого вина, и мы коротали дни, попивая его. Я быстро привыкла к алкоголю – он вызывает у меня лишь легкое головокружение, тошноту, которая смягчает течение времени, делая его тусклым, терпимым. Но скука никуда не уходит, и временами кажется, что она хуже страха, сильнее: она заставляет сомневаться в своих идеях, подтачивает убеждения. Остается только уверенность, что мы все умрем. Потому что эти мысли занимают слишком много места.

Диас в этом затишье, похоже, сходит с ума. Он подавлен, апатичен, холоден даже со мной. Иногда по ночам он доходит до того, что отвергает меня, говорит, что нужно быть осторожными, ограничивать себя, ведь если я забеременею – что тогда? И если парни поймут, что мы любовники (они давно это поняли), это может нарушить гармонию в отряде. Он не делает ни шага без меня, ради меня он готов и умереть, и убить. Но это любовь к товарищу по борьбе, а не к женщине. Я знала это, не так ли? И должна принять. Настоящее сейчас настолько огромно, что поглощает его, и для других желаний в нем нет места. Диас – как молния во время грозы. На мгновение освещает все вокруг, но тут же гаснет, и дождь продолжается. О будущем, если оно вообще будет, я подумаю, когда придет время.

Аурелио выбирает себе боевое имя – Зеленый: символ надежды или весны, которую мы все ждем, чтобы снова начать действовать. Он женат, насколько я поняла, на женщине, которую хорошо знает Диас, а его отец в Кастрокаро – ключевая фигура в движении Сопротивления. Он координирует связь между отрядами и командованием партизан Романьи, распределяет донесения, следит за передвижениями наци-фашистов и теперь каждый день присылает нам связную с новостями. Диас и Зеленый обсуждают планы, продумывают все до мельчайших деталей и с нетерпением ждут, когда растает снег, чтобы возобновить борьбу.

И борьба возобновляется.

Ближе к середине марта отец Зеленого сообщает, что в Фестивальном павильоне в Кастрокаро запланирован концерт для военных. Только немцы, гражданских не будет.

Диас разгорячен. Он говорит, что нужно устроить нападение прямо в театре, но, поразмыслив, решает, что нет – внутри слишком опасно. Лучше атаковать их на выходе, бросив гранаты. Его глаза сверкают, он снова полон своего прежнего пыла, и ему удается убедить всех. «Это прорыв, – говорит он, – мы еще никогда не планировали настолько амбициозную операцию. Именно так и должны сражаться партизаны». Только мы с Сократом сомневаемся. Он – потому что идеалист, все еще убежденный, что войну можно выиграть, оставаясь человеком. Я… сама не знаю почему.

В последующие дни мы осматриваем местность, рассчитываем время и расстояние. По мнению Диаса, шести гранат должно хватить, чтобы убить не менее тридцати фашистов, а если повезет, и больше, и без особых рисков. Но меня съедает беспокойство, и в ночь перед нападением, лежа на своем месте рядом с Диасом, я начинаю разговор:

– Ты в этом уверен?

Он уже почти заснул. Мысль о действии успокаивает его, приносит умиротворение.

– Совершенно уверен, – бормочет он.

– Не беремся ли мы за то, что нам не по силам?

– Ирис, – его голос звучит резко, – спи. Завтра тебе понадобятся силы.

Вечером мы приезжаем в Кастрокаро и занимаем позицию за городом, в том же месте, где укрывались во время неудавшегося покушения в «Гранд-отеле». На улице ни души – уже поздно, комендантский час, но, как всегда требует Диас, мы закрываем лица. Я сижу за рулем, готовая к действию, а Баларéн прячется на бульваре, наблюдая за выходом. Как только он замечает первых солдат, выходящих из павильона, он бежит к нам, подавая сигнал. Время пришло. Я быстро подбираю Баларéна, хватаюсь за руль холодными руками – ум пуст, глаза жжет от напряжения. Мы выезжаем на бульвар, и по команде Диаса «Давай!» я должна замедлить ход, чтобы дать им время навести прицел на группу, и снова набрать скорость сразу после броска гранат. Все ясно.

Фашисты всего в нескольких метрах. Я различаю их лица, слышу их смех.

– Давай, – четко произносит Диас, его голос натянут как струна.

Вместо того чтобы сбросить скорость, я нажимаю на педаль газа. Ребята бросают гранаты, но они пролетают дальше цели – мы слишком продвинулись вперед. Немцы замечают нас, бросаются врассыпную, кто-то открывает огонь. Мы видим это прежде, чем слышим взрывы, и мое внутреннее напряжение растворяется в облегчении, почти в эйфории. Но товарищи в ярости.

– Что, черт возьми, ты сделала? – орет мне в лицо Диас.

– Прости. Я занервничала, ошиблась.

– С каких пор мы можем позволить себе такую роскошь, как нервничать? – взрывается он. – И ошибаться.

– Такого никогда не случалось. И больше не повторится.

– То, что это произошло однажды, уже неприемлемо, Ирис. Поняла?

Я молчу. Продолжаю вести машину сквозь ночь, холод сковывает меня.

На следующий день связная сообщает нам, что в результате нападения погиб лишь один немец – от осколков. Операция провалилась. Диас весь день молчит, яростно курит в углу двора, даже не притронувшись к еде.

Я закрываюсь в комнате наверху, закутавшись в спальный мешок от холода. Уже наступила весна, но лед, проникший в мои кости зимой, не исчез. Мне постоянно холодно: когда я работаю, когда иду, когда курю на пороге вечером, ожидая, пока ночь поглотит меня. Мне холодно, и я устала, потому что сплю по три часа в сутки – на полу, среди тряпок – и должна беречь силы на тот случай, когда Диас снова потребует от меня красть, сражаться, стрелять. Усталость съедает меня, и мне холодно.

Вечером Диас отзывает меня в сторону. У него мрачное ледяное лицо – таким я его еще не видела.

– Мне придется выгнать тебя из отряда. Ты это понимаешь? – сухо заявляет он.

– Я ошиблась, – повторяю я. – Ошибиться мог кто угодно.

В его взгляде вспыхивает дикая искра.

– Ты ошиблась или сделала это намеренно? Ты ведь не хотела этого нападения.

Мне так холодно, что я едва могу говорить.

– Это неправда, – лгу я. – И то, что ты сомневаешься в моих словах, гораздо серьезнее.

– Серьезнее то, что ты сорвала такую важную операцию.

Я встаю.

– Ты меня выгоняешь? Прекрасно.

Поднимаюсь к себе, хватаю рюкзак и автомат с резной рукоятью – больше у меня ничего нет. Шагаю по грунтовой дороге в никуда, охваченная яростью. Диас догоняет меня.

– Прекрати.

– Прекратить что?

– Давай возвращайся.

Мы обнимаемся, и в его жестах есть что-то неестественное, принужденное. Я делаю вид, что не замечаю этого, подавляю эту мысль, потому что она причиняет боль, а сейчас я просто не в силах ее вынести.

На следующий день в казарме Этторе Мути на виа Рипа в Форли военный суд приговаривает к смертной казни пятерых парней, объявленных уклонистами от призыва. Как только новость распространяется, женщины из соседних домов бегут умолять, чтобы казнь отменили, но мужчин все равно выводят во двор, ставят в ряд. Они плачут, просят пощады, спрашивают: за что?

– Потому что с сегодняшнего дня у нас правило: пять итальянцев за одного немца, – объявляет офицер на ломаном итальянском. – Передайте партизанам.

Когда связная приносит сообщение, я мрачно смотрю на Диаса.

– Что с тобой? – рычит он.

У него возмущенное выражение человека, презирающего слабость, словно милосердие – не единственная сила, удержавшая человеческий вид от вымирания, а обременительное препятствие.

– Сколько ты хотел убить в том нападении? Тридцать? Слава богу, я сделала по-своему – кричу я. – Я спасла жизни ста пятидесяти невинным. Я героиня.

– Что за чушь ты несешь?

– Говорю, что тех пятерых мучеников на виа Рипа убили мы.

– Ну нет, Ирис. Их убили они. Убивает тот, кто нажимает на курок. – Он закуривает сигарету и мрачно приближается ко мне. – Не забывай об этом, иначе ты будешь считать себя виновницей всего зла в мире.

– Не всего зла в мире. Только расправ.

– Расправы неизбежны. Или, по-твоему, нам стоит вовсе прекратить борьбу? Я ошибаюсь?

– Ты ошибаешься, да.

– Тогда зачем ты здесь, Ирис?

Я не отвечаю, он повышает голос:

– Почему ты здесь?

Затем берет себя в руки и отвечает ровно:

– Бездействие – это ошибка. Запомни это.

Зеленый отправился на разведку в Форли, к казармам Этторе Мути, чтобы собрать информацию. Он возвращается уже почти под вечер, бледный, как мертвец. Похоже, что тогда, когда произошла казнь на виа Рипа, немцы в Риме расстреляли более трехсот человек в каменоломнях на виа Ардеатина в ответ на нападение местных партизан. Десять итальянцев за каждого немца.

– Нам повезло, – шепчу я Диасу. – Наши немцы оказались добрее.

Он отворачивается и молча уходит.

В следующие дни в Ка’-ди-Сотто приводят немецкого пленного. Его взяли Зеленый и Игорь в Сан-Варано, неподалеку от Форли. Он бродил в одиночку по полям, быть может, отстал от своего патруля во время облавы, а может, встречался с проституткой: никто не знает, и он не говорит. Как бы то ни было, теперь он здесь.

Ставим его мыть посуду и готовить. Он не сопротивляется и не жалуется. Молча занимается своими делами и, вероятно, чувствует себя здесь лучше, чем там, где был раньше: меньше хлопот, риска, усталости. Мы следим, чтобы он не сбежал, но сразу понимаем, что он и не собирается. Иногда я пытаюсь с ним заговорить:

– Расскажи, кто ты?

Но он не понимает или притворяется, что не понимает. Улыбается вежливо и отстраненно, я тоже улыбаюсь, и на этом разговор заканчивается.

Донесения от отца Зеленого становятся все более подробными и частыми. Теперь он поддерживает связь с маркизами, у которых радио в Форли, и они вместе управляют широкой и сложной сетью: у них есть связи с командованием Комитета национального освобождения, доступ к важной информации. Нам сообщают о партии бомб, которую нужно забрать в Тредоцио, ближе к Тоскане. Утренний воздух – прозрачный и теплый, но мне, как всегда, холодно. Я начинаю думать, что этот холод никогда меня не покинет.

– Со мной едут Зеленый и Сократ, – приказывает Диас.

Я поворачиваюсь к нему. Не говорю ни слова, но он понимает. Меня никогда не исключали из операций.

– Ты останешься, Ирис, будешь охранять базу. Идут облавы, кто-то из наших командиров должен оставаться.

– И ты берешь с собой Сократа? – спрашиваю я.

– Если только он захочет.

Сократ не любит вылазки, предпочитает оставаться на кухне или на посту, из-за чего Диас иногда его поддевает. Мы с Сократом часто разговариваем. По вечерам, когда все засыпают, мы курим в тени гор и он рассказывает мне о своей учебе, о Шопенгауэре и Марксе, о том, как сможет вернуться к привычной жизни, которая теперь кажется ему скучной и бесполезной. И да, он не любит рисковать, но тоже привык к такой жизни. Парадокс в том, что, возможно, однажды нам будет этого не хватать. Он рассказывает мне о своей невесте, которая живет в Каземурате, у моря. Недавно ему удалось встретиться с ней, и она подарила ему красный платок с вышитым на нем именем – «Пьеро». Но он не носит его с собой, потому что здесь он не Пьеро. Здесь он – Сократ.

– Ну что? Идешь? – подгоняет его Диас.

– Да.

Он колеблется, но не смеет разочаровать Диаса и нехотя направляется к грузовику. Они надевают немецкие формы и закрывают лица шарфами и очками, но история о грузовике-призраке уже всем давно известна, и передвигаться на нем не так безопасно, как прежде.

– Будьте осторожны, – шепчу я, пока грузовик отъезжает, фыркая мотором, и исчезает внизу по тропе.

Я иду через лес к реке с Игорем и Баларéном, чтобы набрать воды. Весна в разгаре, и, вдыхая запах диких растений и цветов, я вспоминаю, что сказал однажды Диас: когда снег в России сойдет, откроются бескрайние поля трупов. А может, земля в конечном итоге примет их, деревья напитаются мертвыми, и лес будет пышным. С начала времен под нами лежат миллионы трупов.

К полудню мы возвращаемся в Ка’-ди-Сотто. Кипятим воду и фильтруем ее через гравий, чтобы сделать пригодной для питья, затем я помогаю немцу приготовить яйца с дикой спаржей. Он ловкий, сноровистый парень: может, в Германии работал в трактире или был старшим в большой семье и ему приходилось готовить. Я говорю ему:

– Гут, молодец, – и зову товарищей за стол.

Мы едим молча, оставляя часть еды для группы Диаса. Тредоцио в часе-полутора отсюда: они уже должны были вернуться, но, похоже, решили не торопиться. После обеда меня начинает охватывать легкое беспокойство. Я заставляю себя не волноваться, ложусь на спальный мешок, чтобы немного отдохнуть, но холод меня не отпускает.

Когда просыпаюсь, уже почти стемнело. Я спускаюсь в гостиную посмотреть, вернулись ли ребята, но грузовика нет, а Баларéн стоит у двери, вглядываясь в темноту.

– До сих пор ничего? – спрашиваю я.

Он качает головой. У меня на груди тяжесть, которую не могу описать.

– Ладно. Пойдем на разведку.

Мы берем фонари и оружие, и в этот момент слышим крик часового:

– Стой, кто идет?

Мы выбегаем из дома – это Зеленый. Он пешком, один. Его красивое лицо искажено гримасой боли.

– Мы попали в засаду.

– Где остальные?

В темноте появляется вторая фигура. Мы вскидываем винтовки, но тут же узнаем Диаса.

– Операция провалилась, – бормочет Зеленый.

– Мы потеряли грузовик, – продолжает Диас, – но главное, мы потеряли человека.

– Сократ, – шепчу я.

– Доставка бомб в Тредоцио прошла гладко, а потом мы решили заехать в Кастрокаро, – говорит Зеленый.

– Кастрокаро? – переспрашиваю я.

– Да. Хотели увидеть моего отца.

Проклятое место.

– Мы уже почти въехали в город, когда заметили на дороге фашистский грузовик. Это была облава: они открыли огонь. Пробили колесо, пришлось бросить грузовик и бежать, но Сократ… – Он не заканчивает фразу.

Мы возвращаемся в дом растерянные, подавленные. Кто-то плачет, те, кто может и умеет, молятся про себя. Мы выпиваем кислого вина, подаренного крестьянином, больше, чем когда-либо, пока не хмелеем. Где мы и зачем?

Позже, после ужина, Зеленый поднимается в общую спальню, чтобы лечь спать. Я останавливаю его на лестнице.

– Почему, увидев фашистов, вы не повернули назад? – спрашиваю прямо.

У Зеленого в зубах окурок, он глубоко затягивается и выпускает дым.

– Диас решил, что так будет хуже, мы бы вызвали у них подозрения.

– Но это было безумие.

– Возможно. Правда, Ирис, в том, что в такие моменты трудно понять, что лучше, а что хуже.

Нет. Правда в том, что Диасу нравится насилие. Он ненавидит бесконечные дни в Ка’-ди-Сотто, когда нечего делать, и возбуждается, когда стреляют, когда враги на расстоянии вытянутой руки и он может их убивать, жертвуя собой ради дела. Он не понимает, что мужество – это любовь и забота, а не жестокость. Словно прочитав мои мысли, Диас встает из-за стола и подходит.

– Пойдем спать, хватит.

– Нужно узнать, куда увезли Сократа, – отвечаю я, – и забрать его.

– Невозможно. Это слишком рискованно, они ждут нас там с автоматами наготове.

– Ах так? Значит, оставим его на съедение собакам и волкам?

Он пожимает плечами.

– Ради одного мертвого мы не можем жертвовать живыми.

Он видит, что я разозлилась, но ему все равно. Начинает обсуждать с Зеленым, как достать другую машину, раз нашу отобрали фашисты, затем они расходятся по своим комнатам.

Бессонница мучает меня вместе с холодом: я думаю о Сократе, о том, что нужно сообщить его девушке из Каземурата, его родителям, но никто понятия не имеет, кто они и где живут. Он тоже повис здесь в пустоте, в тени, в нежизни, которая теперь стала смертью. Я хотела бы сообщить его профессору, что он не придет на занятия по философии после войны и его книги продадут или уничтожат. Я испытываю запредельную жгучую, мутную ярость. Ком в горле, слабость, гнев. Возможно, ненависть.

Утром Диас объявляет, что в отместку мы должны казнить пленного. Баларéн и Игорь приводят его. Он растерян, не понимает, что с ним происходит. Спрашивает что-то на своем колючем языке, Диас отвечает, и глаза немца наполняются слезами. Он начинает тихо плакать, шмыгая носом. Его ведут за дом, на красивое цветущее поле, полное пчел и бабочек. Зеленый идет следом с лопатой и начинает неподалеку рыть яму.

Немец растерянно оглядывается, ищет, к кому обратиться, замечает меня и, кажется, хочет заговорить. Я отворачиваюсь, и он плачет еще громче.

– Кто это сделает? – спрашивает Диас.

– Я.

Пленный смотрит на меня в ужасе, партизаны собираются вокруг меня, все, кроме Зеленого, который продолжает копать землю.

– Сначала нужно его раздеть, – заявляю я. – Его одежда нам пригодится.

– Ты убьешь его голым? – спрашивает Диас.

– Что это меняет?

Двое снимают с него форму, он остается в нижнем белье и дрожит, хотя ему не холодно. Я так хорошо его понимаю. На его трусах растекается пятно мочи, струйка стекает по ногам.

– Хорошо, – говорит Диас. – Продолжай.

Все молчат. Следят за моим красивым автоматом с резной рукоятью. Я прицеливаюсь. Это легко. Залп длится мгновение, пленный падает лицом на траву.

Никто не снимает шляпы.

– Похороните его, – приказываю я.