Мы приходим в Ка’-ди-Сотто на рассвете. С трудом находим дом, несмотря на точные указания. Уединенный, он спрятан в низине между двумя холмами, за оврагом, скрывающим его от посторонних глаз – как и говорил маркиз. Мне он напоминает Большой дом, где я жила в Таволиччи. На первом этаже – огромная комната с камином, а наверх к спальням ведет лестница. Мы с Диасом кладем рюкзаки в просторной пустой комнате, расстилаем спальные мешки и аккуратно выкладываем оружие на полу. Маркизы снабдили нас одеждой, гримом, париками – для маскировки. Чем лучше мы научимся отказываться от самих себя – скрывать свое существование, – тем больше шансов у нас выжить.

Уже на следующее утро у двери появляется парень. Диас открывает, наставив на него винтовку, а я стою позади, в стороне.

– Кто ты? – спрашивает он.

Решительный, быстрый, уверенный в себе. А мне трудно даже просто держать оружие.

– Свой, – отвечает юноша. – Меня прислал маркиз.

– Почему я должен тебе верить?

Я выглядываю из-за двери.

– Я знаю его. Добро пожаловать, Пьеро.

Пьеро – худой взъерошенный парень с тонкими, как пух у цыплят, волосами. Мы вместе расклеивали листовки по ночам, а иногда он диктовал мне тексты, которые я печатала на машинке. Он расслабляется, неуверенно улыбается.

– Привет, Ирис.

– Тебе нужно боевое имя, Пьеро, – требует Диас. – Говоришь, ты студент?

Пьеро ничего такого не говорил, но кивает.

– Да. Философский факультет.

– Ладно, Сократ. Входи.

За несколько дней благодаря маркизу к нам присоединяются другие партизаны: к концу недели нас уже с десяток. Диас, естественно, командир. Именно он отдает распоряжения, приказы и команды. Он обучает партизанской войне на большом открытом пространстве перед домом. Он учит нас сражаться, на случай если, не дай бог, придется идти в бой безоружными. Объясняет, как пользоваться штыком и автоматом, бросать гранаты, готовить взрывные устройства. Его отвага – не героизм в привычном смысле, а полное отсутствие сомнений и жалости. Жестокость человека, который знает, что жив лишь по случайности, но вместо благодарности ощущает, что его жизнь ему больше не принадлежит, и потому ему безразлично, потеряет он ее или нет. Для Диаса жизнь не имеет значения – важна только справедливость, которая касается многих жизней, помимо его собственной и нашей.

Я быстро учусь и схватываю лучше, чем мужчины. Некоторые поражены, что в отряде есть женщина, да еще и правая рука Диаса, и что Диас не делает ни шага без меня и не принимает решений без моего совета. Но к этому быстро привыкают и привязываются ко мне даже больше, чем к нему. Ведь именно я занимаюсь жизненно важными вещами: дровами, едой, водой из реки, распределением дежурств на кухне и постов охраны. Почти так же, как в школе моей матери: управляю, решаю, контролирую. Сдерживаю саму себя.

Время – неожиданная бездна в нашей новой жизни, стихия, неподвластная контролю. Время и тянется, и пролетает молниеносно. Прошло лишь несколько дней, а мы чувствуем, будто жили здесь всегда, но все равно место это временное, не постоянное.

Время, а еще пространство. Мне привычны горы, но ребята теряются в бескрайнем спокойствии природы, окружающей их. Приходится все придумывать заново, наводить порядок в сумбурных убеждениях, которые привели нас сюда, чтобы придать им полезную, конкретную, правдоподобную форму. Начинать нужно с нападений, говорит Диас. «Нападение» – пока еще только слово, но оно уже начинает звучать реалистично.

Нас мало, мы ни от кого не зависим, и мы больше отряд повстанцев, чем настоящие партизаны, поэтому Диас утверждает, что мы подходим для легких и быстрых действий. Мы должны вымотать врага, как это делали повстанцы в Испании, Китае, Югославии, политически воздействовать на население, чтобы оно стало нашим союзником. И нам нужно оружие: будем грабить казармы и «Дома фаши». План таков: начать с деревень – самых уязвимых, уединенных и слабо защищенных. Будем проводить вылазки по округе, продвигаясь все дальше, к поселкам и городкам.

Я не отхожу от Диаса, так же как в те времена, когда я жила у маркизов. Только теперь я испытываю ощущение свободы, которого тогда не знала, возникающее из этого исключительного скопления невероятных событий. Мы почти сразу становимся единым целым – я уже не различаю границы между мной и им, хотя наши различия очевидны. Диас импульсивный, он лишен покоя и сомнений. Я, напротив, все просчитываю, взвешиваю причины и следствия, соединяю элементы – так мы уравновешиваем друг друга. Мы живем в непривычной зыбкой тени, когда не знаем, будем ли живы через час или через месяц, но это не тревожит меня, а, наоборот, опьяняет: словно идешь по незнакомому городу посреди ночи, зная, что кто-то тебя ждет. Я повсюду вижу постоянный парадокс: мы боремся за будущее, но о своем будущем не думаем. Все неопределенно, и тем не менее каждый элемент нашел свое место и соединен с другими идеально прочно. Я все время ищу Диаса: днем – чтобы получить приказы, а ночью – чтобы забраться в его спальный мешок с неведомым мне раньше томлением и испытать безмерное удовольствие, сжигающее любую оставшуюся волю, любое другое желание.

Иногда перед сном Диас рассказывает о России. Это бывает в те моменты, когда мысли улетают вдаль и ты еще не спишь, но ответственность за слова становится как будто меньше.

Он говорит, что в России всегда испытывал голод – мучение, которое не может забыть. Голод и ощущение смерти. На этих бескрайних просторах кроме них не было ни единой живой души, разве что вши и крысы. Вши набрасывались на них стаями, и солдаты расчесывали кожу до крови. Крысы заполоняли избы и спали с ними рядом, жесткой шерстью касаясь лиц. Солдаты пытались поймать их и сварить, но эти твари слишком проворные и хитрые, чтобы их можно было схватить. Со временем даже крысы начинали казаться галлюцинацией, потому что голод доводил до бреда.

Или рассказывает о холоде, об изношенной и дырявой одежде, о том, как они страдали от лютого мороза, который, впрочем, для некоторых становился благом: дойдя до определенного предела, он усыплял все остальные ощущения – боль, голод, – и люди уходили в этом состоянии мягко, как будто не могли сопротивляться сну. Замерзшие мертвецы лежали повсюду, их закапывали в снег, думая о том, что летом, когда снег сойдет, русские найдут бескрайнее поле трупов.

Еще Диас рассказывает про воду. Воды у них не было, и они растапливали и пили горький снег, пытаясь подсластить его сухим соком «виши» из пайков, который все равно не заглушал отвратительного вкуса. Иногда во время маршей они натыкались на избу, затерянную в пустоте, где кто-нибудь – обычно женщины – наливал им тарелку супа и позволял спать на соломе у огня. Это было так прекрасно, что хотелось умереть.

Но больше всего он говорит о тоске. Засыпая, шепчет, что тоска по дому была страшнее всего. Навязчивая мысль, которую невозможно отогнать. В России время измерялось не днями, а расстоянием. Как далеко я от дома? Сколько километров? Солдаты пытались угадать, даже не имея понятия. Так они и оставались там, затерянные, вдалеке от всего, утратившие ощущение, что они все еще люди.

Я понимаю, что Россия – это воронка, из которой Диасу никогда не выбраться, магма, которая навсегда поглотила каждую мельчайшую частицу его сущности. Потому что Россия показала ему предел. И теперь он знает, что этот предел далеко, намного дальше, чем он когда-либо мог себе представить. Предела больше не существует.

Первая наша операция – нападение на небольшую казарму в Модильяне, чтобы добыть оружие. Ее охраняют всего два солдата, которые не похожи на бойцов, готовых к сопротивлению. Мы решили идти вчетвером: я, Диас и двое из старой гвардии, те, кто участвовал в собраниях у маркизов. Один из них – совсем молодой крестьянин из Мелдолы, его боевое имя – Игорь. Он горячий, импульсивный, взрывной, полностью очарованный Диасом. Второй – Баларéн, студент-медик из состоятельной семьи в Бертиноро. В детстве он был ярым сторонником Муссолини, но уже в начале войны перешел на сторону антифашистов и примкнул к нашему «делу». Черный «Фиат Миллеченто», на котором мы ездим, принадлежит ему. В ночь перед атакой я не сомкнула глаз от страха. Не страха смерти – страха ошибиться. Я прижимаюсь к Диасу. Его ровное и спокойное дыхание успокаивает меня.

Казарма находится сразу за деревней, вокруг – ни души. Баларéн ждет в машине, Игорь стоит снаружи – прикрывает. Мы с Диасом врываемся внутрь, и весь мой страх мгновенно исчезает. Солдаты поднимают руки: у них нет ни возможности, ни желания сопротивляться, и они молча, покорно сдают нам оружие. Я думала, что это будет гораздо сложнее, страшнее. Но оказалось, это просто задание, которое я выполняю внимательно и добросовестно, ведомая своим несокрушимым чувством долга. Перед самым уходом Диас вдруг оборачивается и короткой очередью стреляет в одного из солдат. Тот падает на стол с широко раскрытым ртом, его напарник вскрикивает и закрывает голову руками. Диас углем выводит на стене «Да здравствует Италия», ставит свою подпись – и мы бросаемся вон.

В «Миллеченто» мы едем молча. Я ошеломлена: так мы не договаривались, так не должно было быть, я чувствую, что ради «дела» он предал меня.

– Зачем? – решаюсь наконец спросить. – Он был безобиден.

– Затем, что, окажись он на нашем месте, не стал бы колебаться. И они должны нас бояться.

Я не согласна. По-моему, мы, партизаны, должны быть невидимыми, внезапно возникать из тьмы и тут же исчезать. Фашисты не должны знать нас в лицо – именно отсюда должен рождаться их страх. Но я не спорю с Диасом.

Перед глазами стоит убитый фашист – его изумленное, почти невинное выражение в тот миг, когда его настигла пуля. Я никогда прежде не видела мертвых. Может, это и к лучшему, что первым оказался незнакомец. Когда все закончится и придется забывать, забыть его будет легче.

Вечером, в спальном мешке, я спрашиваю Диаса, откуда у него немецкая форма.

– Это случилось восьмого сентября, – говорит он.

Когда объявили перемирие, Диас находился в Имоле. Ему чудом удалось вернуться из России с немногими оставшимися в живых бойцами дивизии «Принц Амедео, герцог Аостский», и как только по радио передали заявление главы правительства Бадольо о нейтралитете, он сбежал из казармы вместе с шестью товарищами. По виа Эмилия они отправляются в Форли – идти самое большее полдня. Но судьба не благоволит им. Через час в темноте раздается крик: «Бадольен!» А затем автоматная очередь, легкая, как музыка, проходит у самых ног. Они останавливаются, и из-за служебного домика с наставленными на них автоматами выходят пятеро немцев в форме. «Бадольен», – повторяют они, насмехаясь над дезертирами, безбожниками, которые в страхе бродят по улицам. Диас и его люди даже не пытаются сопротивляться, дают надеть на себя наручники и выслушивают издевки: «Бадольен, идти, бадольен, молчать!»

Их сажают в грузовик, привозят на вокзал в Болонье уже почти под утро. Там стоит битком набитый поезд: по сто человек в каждом вагоне, рассчитанном на тридцать. Но их все равно туда запихивают, толкая прикладами. «Трудовые лагеря, бадольен. Германия». Состав трогается. Диас и остальные сразу теряют ощущение времени и пространства: часы у них отобрали, а пейзажи за крошечной щелью проносятся и тут же исчезают. Мелькают равнины, холмы, и только когда начинает темнеть, они понимают, что наступает ночь. Пользуясь темнотой, люди справляют нужду прямо в вагоне, задыхаясь от вони, измученные голодом, жаждой и бессонницей среди стонов, молитв и криков.

Вскоре умирает первый солдат. Восемнадцатилетний парнишка из тех, что сбежал вместе с Диасом, в России он даже винтовку держать не умел. Родом из Венето, его прозвали Мамаша, потому что каждый вечер он писал матери: «Дорогая мамаша». Мамаша сел в поезд с температурой и сразу, дрожа от озноба, прижался к руке Диаса, весь в поту. Две ночи он спал, положив голову Диасу на колени, и слабым голосом звал: «Мамаша». Тогда Диас гладил его по голове со всей нежностью, на которую был способен, и шептал: «Я здесь», пока на рассвете третьего дня не понял, что паренек умер. На остановке охранникам сообщают, что в вагоне труп: «Мамаша капут!» Оставить его в вагоне нельзя, но те не понимают или делают вид, что не понимают, и поезд снова отправляется. На следующей станции речь вокруг изменилась. «Мы в Югославии», – говорит кто-то, и у солдат на глаза выступают слезы. Боже милостивый, вернувшись живыми из России или Африки – чудо, которое вообразить даже невозможно, – они были уверены, что больше никогда не услышат незнакомую речь. Но вот она. Они плачут как дети.

На следующий день еще двое умирают, задохнувшись от нехватки воздуха. Когда поезд останавливается, Диас, который в России научился говорить по-немецки, заявляет, что, если не заберут трупы, все сдохнут от инфекции и не смогут на них работать: «Kein Arbeit für den Führer. Нет работа на фюрера». Тогда нацисты наконец соглашаются выгрузить тела. Диас и один сицилиец выходят из вагона посреди ночи. Берут трупы за ноги и за руки, и даже когда охранники требуют просто швырнуть их, бережно сносят тела вниз и укладывают на землю рядом с рельсами. Сицилиец складывает руки умершим на груди и читает молитву за упокой. Когда они поднимаются в вагон, их оглушает грохот: дикие крики, выстрелы, разрывающие темноту, словно молнии. Немцы кричат: «Партизани!» – и Диас с трудом осознает, что они попали в засаду повстанцев Тито. Солдаты открывают шквальный огонь, а Диас не успевает оглядеться, как кто-то налетает на него среди выстрелов и треска автоматных очередей. Стрельба продолжается, но он укрыт телом рухнувшего на него человека – чужая широкая окровавленная спина служит ему щитом. Поезд как-то снова приходит в движение, машина партизан исчезает так же внезапно, как появилась, а ночь вновь становится темной и спокойной. Диас остается лежать на земле, скрючившись под телом солдата, решив, что это самое удобное убежище, которое ему встречалось за последние годы, и засыпает. На рассвете он обнаруживает, что человек, прикрывший его, – немец. Он забирает его винтовку и шлем, надевает форму, находит даже флягу с холодной водой, после чего бежит вслепую по канавам и полям, в грязи и воде. Он точно знает, что ищет, но никогда не спросит себя, что потерял. Так он добирается до Форли – той самой ночью, когда постучал в дом маркизов, моля о кровати, едва держась в сознании.

В конце рассказа он засыпает. Я же лежу с широко раскрытыми глазами, глядя в темноту, и смыкаю веки лишь с рассветом, когда ледяной свет падает на осунувшееся лицо Диаса.

На следующий день, рано утром, к нам приходит девушка. Совсем юная – ей нет и восемнадцати – и беременная, наверное на девятом месяце. Живот у нее такой большой, что кажется, она вот-вот родит прямо здесь, на траве, среди партизан.

– Я связная, – объявляет она, – у меня сообщение от маркиза.

Она шла пять часов подряд. Пока я пытаюсь понять, как ей удалось пройти столько километров в таком состоянии, она расстегивает рубашку и достает из-под нее огромный мешок, набитый гранатами.

– Маркиз посылает вам еще это, – добавляет она и начинает расплетать косы. В них она спрятала донесение, закрутив его в пряди волос. – Кто из вас Диас?

– Я.

– Тогда держи. – Она протягивает ему записку.

Диас пробегает текст, и его лицо становится свинцовым.

Он протягивает мне листок.

– Прочитай вслух.

Маркиз получил наводку: точно известно, что в «Гранд-отеле» Кастрокаро, примерно в пятнадцати километрах отсюда, проходит секретное собрание фашистских лидеров. Риччи, Гвиди, Меццасома, Паволини, Грациани – высшие чины. Встреча, на которой, похоже, планируется реорганизация партии.

Диас молчит. Это слишком серьезное дело, непомерно большое даже для него. Но он тут же овладевает собой.

– Берите оружие. Идем.

Нас пятнадцать, у нас две машины: «Миллеченто» Баларéна и «Балилла» Сократа. Кому-то придется ехать на капоте. У нас нет четкого плана, но мы грузим автоматы, винтовки, ручные гранаты. Проблема, однако, не в оружии, а в людях.

Я поднимаюсь наверх, переодеться. Роюсь в одежде, которую нам дали маркизы, снимаю брюки и надеваю красивое элегантное голубое платье с глубоким вырезом. Расчесываю волосы перед осколком зеркала, пока не возвращаю себе хоть какое-то женское обличье. Я единственная, кто не вызовет подозрений в этой компании мужчин, уклонившихся от призыва. Единственная, и несу за это ответственность.

Когда я спускаюсь вниз, Диас кивает.

– Молодец, Ирис, ты пойдешь на разведку.

Затем добавляет, что это самый важный бой в нашей партизанской жизни. Другой такой возможности застать их всех вместе уже не представится. Если мы справимся – война закончится.

– Война закончится, – повторяет он.

Но нас мало, и вероятность погибнуть велика – мы должны быть к этому готовы. Любой, кто боится, что совершенно естественно, пусть сразу покинет отряд. Это будет лучшим решением, но принять его надо твердо.

Парни опускают головы, никто не двигается. Вдруг один из них начинает плакать – Сократ.

Диас смотрит на него бесстрастно, без осуждения, но и без жалости. Сократ вытирает нос рукавом, успокаивается и садится вместе с нами в машину.

По дороге Диас объясняет, что хорошо знает «Гранд-отель», потому что много лет работал в термальном санатории. Единственный шанс попасть внутрь – задний служебный вход, который, конечно, охраняется, но менее заметен. Диас жил в Кастрокаро: мне он этого не рассказывал. Я задумываюсь над тем, что за те месяцы, что мы жили с маркизами, я открылась ему гораздо больше, чем он мне: он знает о моей семье, о Таволиччи, о моем детстве. А я почти ничего о нем не знаю. Наверное, мне следовало больше его расспрашивать, но я быстро поняла, что Диас не любит говорить о себе, поэтому сдерживалась. Да и прошлое его не интересует – для него важен только тот момент в настоящем, который ведет к будущему.

Вдалеке появляется Кастрокаро – на фоне ясного неба и холмов отчетливо виднеются башня и крепость. Сердце на мгновение учащает ритм, я глубоко вдыхаю. Двадцать шестое сентября – я в горах всего десять дней, но кажется, что прошла целая жизнь. Мы скоро умрем, но, возможно, действительно положим конец войне. Невероятно. Диас останавливает машины за городом, на безлюдной поляне у реки. Мужчины берут оружие. Я говорю:

– Пойду разведаю обстановку, ждите меня здесь.

Кладу пистолет в атласную сумочку и направляюсь в городок. За поворотом передо мной вырастает роскошное здание «Гранд-отеля», у входа дежурит группа охранников, вокруг собралась небольшая толпа. Фашистские главари, вероятно, еще внутри, иначе не объяснить присутствие военных.

Сердце снова колотится, на этот раз подступает к горлу, к вискам. Я внимательно изучаю отель: у каждого, кто подходит ближе, требуют документы, поэтому я держусь в стороне, но взглядом ищу вход, о котором говорил Диас, смешиваясь с толпой наблюдающих издалека людей. Вот он – спрятанный в глубине большого парка, который, как я полагаю, принадлежит термальному санаторию. У входа всего двое охранников, и они явно не ждут нападения. Если будем действовать быстро – у нас получится. Я спала всего три часа, но никогда еще не мыслила так ясно. В уме прикидываю план, стараясь свести потери к минимуму. Двое из нас должны отвлечь охрану у главного входа, устроив ложное нападение, а четверо тем временем побегут ко второй двери и расчистят путь. У нас есть по крайней мере минута, максимум полторы, прежде чем они поймут, что произошло, и вызовут подкрепление. Но если военачальники собрались в одном зале, у нас есть шанс застать их врасплох. Даже с учетом возможных потерь мы сможем прорваться внутрь с семью-восьмью бойцами, вооруженными гранатами. Это выполнимо.

Когда я собираюсь вернуться к своим, чтобы сообщить о плане, двери главного входа отеля распахиваются и оттуда выходит человек в форме высокопоставленного офицера. Он останавливается поговорить с солдатом у входа, они пожимают друг другу руки, обнимаются. Офицера ждет кабриолет. Садясь в него, он восклицает:

– Верьте, верьте в нас, в фашистскую и республиканскую Италию!

Затем машина трогается.

Солдат у дверей отеля вскидывает руку в фашистском салюте. Стройный, строгий, невероятно красивый мужчина.

– За нас и командира Грациани! – выкрикивает он.

Грациани.

Я ощущаю пистолет в сумочке. Холодный металл касается живота. Никогда прежде я не испытывала такого волнения, смешанного с ужасом. Все просто: нужно быстро выхватить пистолет и выстрелить сначала в Грациани, потом в охранника и всех, кто находится рядом, и убить столько, сколько смогу, прежде чем они убьют меня. Раскрываю сумочку, рука дрожит, движется сама по себе, как будто отдельно от тела. Волнение исчезло, остается только ужас. Он пронзает мне желудок.

Машина Грациани исчезает вдали, и охрана начинает расходиться. Я понимаю, что собрание закончилось, командующий был последним, кто покинул отель. Страх сменяется яростью, а за ней приходит отчаяние. Я сжимаю кулаки, губы плотно сжаты, в глазах жжет. Я точно знаю: такую ошибку я себе не прощу. Вдруг, не знаю почему, я вспоминаю, какое смятение я испытала, когда поцеловала Нуто на глазах у брата. Какими же наивными теперь кажутся те угрызения совести. Как незначительны и исправимы были мои ошибки в течение долгого отрезка жизни, который теперь кажется мне частью другой эпохи. И все же это по-прежнему я. Просто теперь на моих плечах тяжесть, которая уродует меня, и сегодня я отчетливо это понимаю.

Возвращаюсь к партизанам, раздираемая стыдом, бессилием и гневом на саму себя.

– Ну что? – спрашивает Диас.

– Мы опоздали. Все уже закончилось.

Я не говорю ему, никогда не скажу, что могла убить Родольфо Грациани и не сделала этого.

– Как же так, черт подери?

Я никогда ему не скажу.

– Вот так.

Мы молчим. Кто-то, возможно, вздохнул с облегчением, даже если не подал вида.

– Возвращаемся на базу, – шепчу я, но Диас не двигается.

– Поезжайте, – приказывает он. – Я вернусь позже, пешком. Мне нужно кое-что уладить.

Я останавливаюсь, вопросительно смотрю на него.

– Это личное, – добавляет он.

– Здесь полно солдат. Не думаю, что это разумно.

– Я буду осторожен. Я знаю это место лучше них.

Перед глазами – лица Грациани и солдата у входа. Отвращение к себе настолько сильное, что меня тошнит.

– Я пойду с тобой. Прикрою тебя.

– Нет, я сам. Не волнуйся, Ирис.

Мне кажется, я ослышалась. С тех пор как мы познакомились, мы делились всем, без секретов, без малейшего стыда: планами, замыслами, действиями. Что, черт возьми, происходит? Молния внезапно озаряет мои мысли, ослепляя.

– Это женщина? – спрашиваю я.

Парни смотрят на меня с удивлением, лицо Диаса становится серьезным.

– Это личное дело.

Между нами никогда не было «личных дел».

Я собираюсь вернуться с остальными, но останавливаюсь и говорю, что подожду Диаса, пойду с ним пешком.

– Ладно, – отвечает Сократ. – Будьте осторожны.

Разумеется, это женщина. Я удивлена, хотя не должна. Он много лет работал в Кастрокаро, и это его любовница. Он о ней не забыл и ради встречи с ней готов рискнуть своей жизнью. Я возвращаюсь в центр городка, пистолет у меня все еще в сумочке, и я не понимаю, что со мной. Ревность – новое для меня чувство, я ненавижу его, потому что оно грязное и бесполезное. Оно создает путаницу, а сейчас нужна ясность.

Я снова перед «Гранд-отелем». Толпа разошлась, остался только солдат, которого перед уходом обнял Грациани. Пистолет по-прежнему давит на живот. Мне больше не страшно. Теперь, когда уже поздно, я способна на все. Смотрю на солдата чуть дольше, чем следовало, и он преграждает мне путь.

– Куда вы направляетесь, если позволите спросить? – говорит он.

Я пожимаю плечами.

– Гуляю.

– Но ведь вы уже гуляли, не так ли? Когда вышел командующий Грациани.

– Да. Это была неожиданная честь.

– Могу ли я попросить ваши документы?

Я открываю сумочку – внутри блеснул металл пистолета. Протягиваю фальшивый документ, который напечатал маркиз.

– Вы из Болоньи. По какой причине вы здесь?

– На отдыхе.

– Вы одна или с кем-то?

Мне следовало бы сказать, что я с мужем, так я бы вызывала меньше подозрений. Он смотрит на меня и неожиданно улыбается. Без сомнения, это самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Только приглядевшись, я замечаю, что у него стеклянный глаз. Я тоже улыбаюсь.

– Одна.