Восьмое сентября стало началом. Как ощущение надвигающейся беды, возникающее, когда ночью землетрясение раскалывает землю пополам, и выжившие, пробираясь в темноте, пытаются отыскать знакомый пейзаж, но различают лишь тени руин. Они не знают, что будет дальше: закончились ли толчки или это только предвестие более страшной катастрофы.

Я сижу в синем бархатном кресле в гостиной маркизов и слушаю, как Бадольо объявляет по радио о перемирии. Слушаю: улавливаю смысл слов, но не понимаю их последствий, их скрытых значений. Спрашиваю:

– Что теперь будет?

Я думаю о своей семье, не подозревающей, что творится в мире, о Таволиччи. Это не зависть, а скорее облегчение.

Маркиза пожимает плечами.

– Не знаю, Ирис. Это невозможно предсказать.

Уже почти время ужина, я накрыла на стол, но никто не хочет есть.

– Значит, на чьей мы стороне? Кто мы?

– Мы – никто. Пушечное мясо.

С улицы доносится шум: жители Форли скандируют, кричат, растворяя страх в толпе, чтобы он стал общим – а значит, легче переносимым для каждого. Я тоже выхожу, пытаясь понять, но происходящее ускользает от любого объяснения, и единственное, в чем я уверена, – самая коварная из всех возможных ловушек не тирания, а иллюзия свободы. На пьяцца Саффи многие плачут – одни от радости, другие от стыда, и то, что два противоположных чувства находят одинаковый выход, лишь подчеркивает масштаб хаоса, захлестнувшего нас. Атмосфера одновременно накалена и разрежена. В воздухе витает тревога, а церковные колокола начинают звонить, и неясно, то ли в честь праздника, то ли по покойнику.

– Это конец света, – объявляю я, возвращаясь домой.

Еда все еще стоит на столе нетронутой, а маркизы сидят там же, где я их оставила, мрачные и растерянные. Их сдержанная горечь резко контрастирует с ликованием людей на улице. Это как переступить порог новой жизни, подчиненной иным законам. Пропасть между теми, кто осознает реальность, и теми, кто просто в ней существует, кажется бездонной и поглощает любую веру в будущее. Если бы Диас был здесь, он знал бы, что делать, – мы не произносим этого вслух, но так думает каждый из нас. Он бы упорядочил события своими уверенными суждениями и придал бы фактам весомое значение. Даже здесь, в этой парализованной растерянности, которую выдают за перемены, Диас увидел бы будущее и нашел бы убедительные слова, чтобы придать ему форму. А мы бы последовали за ним, как всегда.

Но Диаса нет. Его последнее письмо из России пришло три месяца назад – краткое и туманное, на грани понимания из-за цензурных правок. Он был зол, но жив. С тех пор он исчез.

Проходя мимо его комнаты, я стучу в дверь и считаю до десяти, ожидая, что он откроет, затем иду дальше по коридору. Я делаю это каждый вечер вот уже три года, с тех пор как он уехал. Я не питаю иллюзий, что он мне откроет, – это мой ритуал, помогающий вынести ожидание. Считать до десяти, прежде чем убедиться, что его нет. Ритуалы важны: они отмеряют время, усмиряют страх. Дисциплинируют боль.

В дни после перемирия ситуация стремительно ухудшается, унося с собой последние остатки уверенности. Солдаты в панике бегут, бросают свою форму прямо на улице и, полураздетые, растворяются в обезумевшей толпе, заполонившей город. Люди штурмуют опустевшие казармы и хватают все, что можно: продовольствие, одежду, постельное белье. Это не кража – добро итальянское, и оно принадлежит итальянцам. Никто не знает, правы они или нет, – сейчас никто больше не диктует законы. Даже маркизы проникают в казарму, смешиваясь с толпой. И возвращаются домой с тремя мешками, полными винтовок, мин и автоматов, которые прячут в подвале.

Почти сразу появляются немцы. Они проезжают по улицам колонной грузовиков, стреляя в воздух, наводя порядок среди закрытых магазинов, разграбленных складов и людей, которые продолжают тащить все, что могут. Они вывешивают прокламацию Кессельринга: «Италия – зона боевых действий. Здесь действуют немецкие военные законы».

– Сволочи! – кричит ребенок троим солдатам вермахта.

– Скажи это своей матери, – отвечает один с венецианским акцентом.

Всюду полно итальянцев, маскирующихся под немцев, чтобы внушать больше страха. Фашисты все еще здесь – свирепые, решительные и жестокие как никогда. Краткая надежда, вспыхнувшая восьмого сентября, теперь кажется насмешкой, воспоминанием, горькой шуткой времени. Союзники антигитлеровской коалиции далеко – за тысячи километров, тысячи дней, тысячи смертей. За тысячами событий настолько разрушительных, что даже представить их невозможно.

– Нам придется покинуть виллу, – сообщает маркиз. – Здесь оставаться слишком опасно. Мы переезжаем в деревню.

– Куда?

– У нас есть дом в Ладино, недалеко от Кастрокаро. Будем продолжать действовать оттуда.

Я киваю. Маркиза смотрит на меня, ее лицо строго и благородно.

– Ирис, послушай. Если ты не уверена, можешь вернуться домой. Мы купим тебе билет. Это не значит, что мы тебя меньше ценим или меньше уважаем.

Я вспоминаю Таволиччи. Горы, тишина, одинаковые безопасные дни – без страха шпионажа, атак, немцев, без риска для жизни и для смерти. Мать и брат Паоло, который должен будет приехать ко мне в Форли. Теперь он умеет читать, в письмах он выводит наивные строки о своей жизни неуверенным детским почерком. Он пишет, что у него все хорошо и что скучает по мне. Но кто знает, правда ли это? Он был совсем маленьким, когда я уехала, и, возможно, даже не помнит меня. А я хотела бы быть там. Показать ему озера и реки на висевшей в школе карте Италии, вырезанной в форме сапога. Объяснить то, что сама когда-то узнала (до сих пор тешу себя мыслью, что это важно), оставляя при себе только горькие уроки.

Как было бы легко и сладко уйти, отправиться в путь, освободившись от всякой ответственности. От женщин ничего не требуют – это проблема мужчин. Какой я была бы счастливой.

– Я остаюсь с вами, – заявляю без колебаний.

– Хорошо. Выезжаем завтра ночью.

С этого момента работа на «дело» становится еще более скрытной и тайной. Просто уйти в подполье уже недостаточно – нам придется стать невидимыми. Поэтому я не могу никого предупредить о переезде, и мать будет умирать от тоски, не получая вестей. Я понимаю, что моя личная жизнь закончилась: теперь я живу ради чего-то, что больше не принадлежит только мне, а принадлежит всем. Став общим, оно перестает быть личным. Это нормально – этот выбор я сделала несколько лет назад вместе с Диасом. Мне нравится, что моя позиция определена. Это связано с будущим, может, даже с тем, что кто-то называет верой.

Когда я собираю сумку с одеждой, за дверью раздается шум. Мы с маркизами молча переглядываемся. Вечер, комендантский час, на улице ни души, но кто-то стучит, требуя, чтобы ему открыли.

– Должно быть, дезертир, – говорит маркиз.

Маркиза качает головой, но старается выглядеть уверенно.

– Возможно.

Мы спускаемся в гостиную, осторожно подходим к окну – ровно настолько, чтобы увидеть, кто стоит за дверью. У маркиза вырывается ругательство. За все время, что я здесь живу, ни разу не слышала, чтобы он так выражался.

– Там немец.

Я выглядываю из-за занавески. Полная луна освещает человека в форме вермахта. Он снова стучит обеими руками.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Он один, стреляй в него, – говорит маркиза мужу.

– Не имеет смысла, – отвечает он, доставая пистолет из кобуры.

В этот момент человек за дверью поднимает голову. Мы видим измученное, искаженное лицо, потрепанное временем и страданиями.

Это Диас.

Мы бежим к двери. Не знаю, радоваться ли тому, что он жив, или тревожиться, потому что парень, которого я ждала, уже никогда не вернется. Человек передо мной – не тот, кого я знала. Он молод, но выглядит как старик: с длинной бородой, поредевшими волосами и темно-синими кругами под глазами, которые делают его взгляд еще более провалившимся.

Но это он.

Он даже не здоровается, шатается как пьяный.

– Дайте мне кровать. Я не спал четыре дня.

Вдруг я ощущаю такую близость к нему, будто он никогда не уезжал. Как будто его измученное лицо – то самое, что я целовала каждую ночь три года назад.

– Конечно, пойдем.

Я веду его в комнату. Он валится на подушку без слов, его нахмуренный лоб разглаживается в забытьи. В отличие от него, я не могу уснуть: водоворот непонятных событий захватывает меня. Я думаю и думаю о том, что Диас вернулся, и его образ растворяется в смутных и нежных видениях, предшествующих сну.

На следующее утро я стучу в дверь и считаю до десяти. На семи Диас открывает.

Отдохнув, он стал больше похож на того, кого я помнила. Я долго обнимаю его, прижимая голову к свастике на его груди. Его объятия те же. Память о его теле всплывает в сознании мгновенно, предельно ясно, как давняя привычка, знакомое и безопасное укрытие. Мне кажется, что он дрожит, но, возможно, это лишь мое воображение.

– Ну что? Как продвигается «дело»? – спрашивает он, отстраняясь, прежде чем задать хоть какой-то другой вопрос.

Я хотела бы узнать, как он, что с ним случилось в России, но времени нет. Время придет, мы его завоюем, но сейчас оно сжимает нас в тисках, и нам остается только подчиниться. Мы поднимаемся к маркизам, которые упаковывают последние вещи для переезда. Увидев Диаса, они бросаются к нему.

– Как я рада, что ты здесь, – шепчет маркиза, и ее глаза увлажняются.

Диас смущенно машет рукой: хоть он и любит их всем сердцем, он не готов ни к чувствам, ни к нежности. Он готов только к действию.

Маркиз подходит и без всяких предисловий спрашивает:

– Какие планы?

Он садится на диван, заваленный чемоданами и сундуками, проводит руками по лицу. Он тоже изможден, растрепан, небрит: лицо заросло многодневной щетиной.

– Происходят разные события.

– Так.

– Значит, пока нужно следить за немцами и фашистами и выведывать информацию. Они реорганизуются – незначительно, но это точно.

Диас уверенно кивает, в его взгляде настороженная сосредоточенность – он складывает мысли воедино, чтобы превратить их в действия. Маркиз описывает происходящее, называет имена, планы, предположения. Нужно поддерживать связь с национальным фронтом, ждать указаний, координировать стихийно возникающие движения. Нужна эффективная и разветвленная сеть. И нужны люди.

– Нам нужно радио, – замечает Диас.

– Именно так. Это первое, чем мы займемся в Ладино.

– Ладино – это дом, куда вы переезжаете?

– Да. За Форли, в укромном месте, где нас никто не знает. Ты с нами, да?

Он медлит, затем качает головой.

– Нет. Видишь ли, – он откашливается, – это больше не для меня.

– Как? – возражает маркиз. – Ты покидаешь поле битвы?

Диас шарит в карманах своей немецкой формы – мы еще не успели спросить, почему он так одет, – и достает раскрошенную сигарету.

– Совсем наоборот: я хочу жить на поле битвы. Я ухожу в горы, чтобы вести партизанскую борьбу, Франческо.

Я чувствую пустоту. Тот короткий момент близости с Диасом уже закончился.

Тогда маркиз продолжает:

– Конечно, это правильно.

Он прямолинеен, практичен, знает, что время – жизнь, как никогда раньше.

– Уже есть комитеты, формирующие организованные группы. Вчера в Милано-Мариттима прошло координационное заседание.

– Кто там был?

– Единственные, у кого есть структура, – коммунисты и Союз итальянских рабочих. Они планируют создать две базы: в Кузерколи и Пьеве-ди-Ривоскио.

– Подожди, – говорит Диас. – Эти договоренности меня не интересуют. Здесь нужны бойцы, а не политики. И я больше не собираюсь ни перед кем отчитываться – буду слушать только себя.

Маркиз скрещивает руки на груди, кивает.

– Слушай, – говорит он, наконец понизив голос. – Если хочешь действовать самостоятельно, у нас есть старая усадьба недалеко от Предаппио. Это безопасное защищенное место, легко обороняемое, и его невозможно окружить. Называется Ка’-ди-Сотто.

– Мне нужны люди.

– У меня есть студенты. Парни, которые приходили на собрания. Я могу не отправлять их в комитеты, а направить к тебе.

– Хорошо.

– Но имей в виду, что они не знают, с чего начать. Им нужно всему учиться.

– Им нужно научиться стрелять – этого достаточно, – усмехается Диас.

Маркиза, до этого молчавшая, вмешивается:

– Так ты уезжаешь один?

– Нет. Я уезжаю с Ирис.

Я смотрю на него в недоумении, пытаюсь что-то возразить, но не нахожу слов и просто продолжаю слушать, как он начинает обсуждать с маркизом во множественном числе: «пойдем», «поднимемся», «сделаем». Я хотя бы должна сказать, что сначала он мог спросить меня. Но я молчу.

Маркиз спускается с нами в подвал и открывает сундук. Внутри оружие, которое они украли из казарм, и глаза Диаса вспыхивают.

– Берите столько, сколько унесете.

– Спасибо, Франческо.

Мы набиваем рюкзаки до отказа, так что с трудом удается их застегнуть, и поднимаемся наверх.

Не знаю, правильный ли это выбор, но других я просто не вижу. Я делаю это и ради Паоло, убеждаю я себя. Это правда или лишь предлог? Неважно. С этого момента значение имеет не правда, а только то, что дает мне смелость.

Ночью маркизы отправляются в Ладино, а мы – по каменистым тропам, ведущим в горы Предаппио. Я думаю, что тот, кто уходит в горы, рискуя жизнью, кто отправляется в путь без уверенности в возвращении, должен проститься с кем-то – с матерью, с семьей. С другом, который скажет: «Ты уверен? Береги себя». Но мы ни с кем не прощаемся, никого не обнимаем. Мы просто идем по дороге, он и я. Еще только сентябрь, но воздух уже ледяной, и когда мы говорим, изо рта вырываются клубы пара, тут же растворяясь в колкой прохладе. Диас посоветовал мне держать пистолет в кармане, и мне кажется, что соприкосновение с металлом меня меняет. Что с этого дня любой, кто бросит на меня даже самый мимолетный взгляд, поймет: у меня при себе оружие. Что я стала другой.

– Почему ты захотел, чтобы я пошла?

Он бросает на меня косой взгляд, закуривает.

– Потому что все, что я буду делать с этого момента, я буду делать с тобой.

Я прижимаюсь к его руке, и мы идем так немного – как двое влюбленных, гуляющих по бульвару воскресным утром после службы. Холодно, темно, идет война, и я понятия не имею, где буду завтра. Можно сказать, это кощунство, но я никогда не испытывала более полного счастья, чем сейчас.