Вечером Глаз вернулся домой в хорошем настроении. От него не пахло вином, он шел ровно, значит, не был пьян. Просто был доволен – и все.

– Она еще жива?

– Думаю, да.

– Хорошо.

Он заперся в спальне – уже третью ночь подряд. Оттуда послышались плач, стоны, крики. Он снова отрезал ей палец? Руку, ухо, голову?

Я заплакала. Видела, как она смотрит на меня с постели – строго, умоляюще. Призрак, как мои мертвые братья и сестра, но с болью куда сильнее. Я думала, какими насмешливыми поворотами судьба завела сюда возлюбленную Бруно. Почему решила выбрать такой конец для нее? Может, он исчез, оставил ее так же, как оставил меня? Писал ли он ей из России? Утешал? Умолял дождаться? А потом ко мне пришла мысль: если бы ее не существовало, Бруно женился бы на мне, спас бы меня от Глаза и всего того зла, что случилось.

Но даже пока я так думала, знала, что это неправда. Что бы ни произошло, в этом не было ее вины. Как не было моей. Вина возникала из переплетения случаев, фактов, причин таких сложных, что только Господь с высоты мог бы их распутать. А может, и он до конца не мог. Мы просто были в этом, вот и все. Меня захлестнуло чувство сострадания – самое сильное, какое я когда-либо испытывала. Я представила, как она ждала письма от Бруно. Как запуталась в войне, как многие другие. Как отдалась в руки Глаза – просто чтобы выжить.

Девушка перестала кричать. Большой колокол ударил четыре раза.

– Глаз, – вдруг услышала я свой голос.

Я впервые назвала его так, и это прозвучало настолько неожиданно, что он вышел на кухню. Весь в крови, он походил на мясника или на старшего Верита́, когда тот закалывал свинью. Только был голый и с винтовкой в руках.

– Что случилось?

– Шум. С улицы.

– Ты уверена?

– Да.

Он знал: слабоумные не лгут. Глаз выглянул в окно.

– Мне страшно. Кто-то постучал в темноте. И сегодня приходил какой-то человек, спрашивал вас.

Глаз резко вскинул взгляд.

– Человек? И ты только сейчас решила мне сказать?

– Простите, я забыла.

– Сука, дура, идиотка… – Он ударил меня по лицу. – Ты его впустила?

– Нет.

– Как он выглядел?

– Не знаю. У него было закрыто лицо.

– Что ты ему сказала?

– Что вас нет и вы вернетесь вечером.

Глаз смыл кровь и оделся.

– Сиди здесь и никому не открывай. Ни при каких обстоятельствах. Ты меня хорошо поняла, сука проклятая?

– Да.

Глаз скрылся, шагая вниз по склону, растворившись в вязкой темноте ночи, а я вошла в спальню. Свет керосиновой лампы освещал голую женщину Глаза и Бруно, лежащую на кровати с закрытыми глазами. Рот у нее был завязан – вот почему она не кричала.

На животе среди синяков и ожогов от сигарет Глаз вырезал глубокие борозды. Они образовывали свастику, которая, начинаясь под грудью, тянулась почти до срамного места. Раны кровоточили, и я плотно перевязала их льняной простынкой. Я сняла повязку с ее рта, но она оставалась неподвижной, как огромная кукла. Приложила ухо к груди – сердце стучало. С невероятным усилием я натянула на нее свою ночную сорочку и выглянула в окно. Светало.

Я вышла за тележкой, в которой возила белье к реке. Мне было тяжело стирать, но со временем я научилась, лишь бы не спать на грязных простынях Глаза. Я вкатила тележку в комнату и ножом перерезала веревку, которой Глаз привязал девушку к кровати. Попыталась поднять ее за руки, но она валилась, как марионетка, как мешок с мукой.

– Ты меня слышишь?

Я побрызгала ей лицо холодной водой. Она на мгновение открыла глаза и тут же сомкнула, ослепленная светом.

– Послушай, – сказала я. – Ты жива, но нужно собраться.

Она лежала безвольно, как в тот раз, когда Глаз напоил меня и я не понимала, где нахожусь, день сейчас или ночь, жива я или уже мертва.

– Я пытаюсь спасти тебя. Но ты должна мне помочь.

Она еле слышно что-то прошептала. Я склонилась ближе, подставляя ухо к ее губам.

– Я не хочу жить.

– Умирай как тебе угодно, – ответила я, – только не от его руки.

Никогда в жизни я не говорила так дерзко.

– Сейчас я вытащу тебя отсюда. А дальше поступай как хочешь.

– Один способ умереть не лучше другого, – прошептала он.

– Неправда.

Она качнула головой.

– Тот, кого ты любишь, возможно, еще жив, – пробормотала я, не глядя на нее. – Может, он жив и вы сможете простить друг друга. Война закончится. Она не может длиться вечно.

Неожиданно она улыбнулась – быстро, горько.

– Ты ничего не знаешь.

– Неважно. Я вытащу тебя отсюда, – повторила я.

Я схватила ее за плечи, и она медленно вытянула руки, словно несла на них тяжесть целого мира. Потеряв столько крови, она едва могла двигаться, но все же села на кровати и поставила ноги на пол.

Я подтащила тележку.

– Садись сюда. Ты поместишься, ты маленькая, как ребенок.

Но стоило ей попробовать подняться, у нее снова пошла кровь из промежности. Я достала из ящика тряпку, которую использовала для месячных, и она покорно раздвинула ноги, словно оглушенная. Я снова вспомнила, как она танцевала с Бруно в тот вечер «Последнего танго» – элегантная, легкая, и вдруг заметила, что страх уходит. Страх перед ней, Глазом, тем, что могло случиться. Чем реальнее становилось ее спасение, тем больше я чувствовала, что спасаюсь и я.

В конце концов девушка уселась в тележку. Она сжалась на дне, согнув колени и обхватив голову руками. Я взяла из комода чистые простыни и накрыла ее.

– Теперь уходим. Не знаю, справлюсь ли я, – сказала я скорее себе, чем ей.

Я попыталась идти, но сил не было – сил, которых Господь не хотел даровать мне в тот момент. Я зашаталась, опустилась на стул, попробовала еще раз. Нужно было перенести вес тела на тележку, использовать ее как костыль. Я попробовала снова – и наконец смогла удержаться. Подтащила к себе свою дурную ногу. Главное – идти медленно, и у меня получится.

Я спустилась по виа Сан-Джованни – самому трудному участку пути – и заговорила с ней. Мне никогда не нравилось разговаривать, но теперь вдруг захотелось рассказать ей все. Я поведала ей о колдовстве, благодаря которому я родилась, о своих мертвых братьях и сестре, о полиомиелите. О матери, об отце, о Глазе. Только о Бруно я не сказала ни слова. Бруно был ее и должен был остаться таким, каким она его знала. Я добралась до Санта-Марии, когда солнце уже стояло высоко, но на улице по-прежнему не было ни души. Я прошла мимо фонаря, к которому привязала палец, миновала «Национальное кафе» со столиком, где Бруно когда-то пил свой яичный ликер, прошла дальше, оставив позади свой дом.

А потом я увидела их. Вблизи небольшой площади стояли два солдата в форме батальона «М», один молодой, другой постарше, и смотрели на меня. Было поздно менять путь, и я пошла дальше.

– Куда ты идешь? – спросил один с нездешним акцентом.

Я ждала, что привычный страх поднимется от ног к животу, но осталась спокойна.

– На реку, стирать белье, – ответила я так, будто ничего не происходило.

– В такие времена лучше не выходить из дома.

– Почему? Разве в такие времена не нужно заботиться о себе? И без того повсюду воняет падалью. Не хочу, чтобы еще воняло грязным бельем.

И тут я поняла. Это говорила не я, а девушка в тележке. Ее близость придала мне смелости. Богородица совершила чудо – ее голос прозвучал через меня, прежде чем исчезнуть.

– Что за падаль?

– Предатели, которые прячутся в горах.

– Помоги ей довезти тележку, – приказал старший солдат молодому.

– Не нужно, – ответила я. – У вас есть свой долг, у меня – свой. Каждый должен делать свое дело – и все ради родины.

И я продолжила путь. Я слышала, как солдаты смеялись над тем, что я ковыляю. Но с места они не сдвинулись.

Сердце разрывалось, когда я добралась до реки. Лучше было перейти по настилу, а не по мосту, чтобы наверняка никого не встретить. Но спустившись по дорожке, я увидела двух женщин, тоже с бельем.

– Когда-то в день святого Роха был праздник, процессия, арбузы, – грустно сказала одна.

– А как же, помню.

– А теперь, гляди. Даже священника в тюрьму посадили.

– Хоть бы их дьявол живьем сожрал.

Я подошла ближе.

– Сегодня день святого Роха?

– Да, бедняжка. Мы уже счет дням и ночам потеряли, правда?

– Мы потеряли все, – ответила я.

Я продолжала волочиться к настилу – деревянным доскам, уложенным в ряд на воду, – за которым расстилалась поляна, куда я ходила с Бруно, а дальше дорожка, проходящая через камыши. Я шла вдоль берега по белой дороге, ведущей за город, в сторону Форли. Колеса тележки застревали в камнях, а от веса девушки ломило руки.

Стояла удушливая жара, приближался полдень. Я пробиралась по тропинке в высокой траве, говоря себе, что если случайно встречу Глаза или одного из его приспешников, все закончится здесь – в этом ослепительноясном, но сладком воздухе, среди головокружительной зелени, в стрекоте цикад, в зарослях ежевики, где в детстве я искала черные, налившиеся соком ягоды, когда у меня еще были здоровые ноги. И тогда я подумала: среди множества способов умереть, уготованных Господом, этот, пожалуй, не самый худший. Я успокоилась, хотя до сих пор не могла поверить, что все это происходит со мной. И все же я нисколько не сомневалась: только так и могло быть.

Более того. Это самое лучшее, что случилось в моей жизни.

Я добралась до доктора Серри Пини. Его небольшой дом стоял у шоссе, сразу за городом. На заднем дворе доктор держал лошадей и повозку, на которой ездил к больным. Я увидела, что ее нет, – значит, он уехал на вызов. Чуть приоткрыла простыни. Возлюбленная Бруно лежала с закрытыми глазами и не шелохнулась.

Тут послышался шум: повозка с Серри Пини и Эрсилией, его новой медсестрой, подъезжала к дому. Прежде чем они успели меня заметить, я, волоча ногу, поспешила прочь.

Дома я бросилась на кровать и снова подумала о девушке и Бруно. Теперь, когда это больше не касалось меня, мне и правда казалось: он жив и рано или поздно найдет ее. Если бы мне нужно было оставить в памяти единственный момент из всей своей жизни, я бы выбрала этот. Не крещение, не улыбку матери после выхода из тюрьмы и даже не объятия Бруно – этот. Этот день был одновременно и днем моей смерти, ведь Бог иногда умудряется перевернуть все с ног на голову, вопреки тому, чего мы ожидаем. Так Он являет бесконечность Своего творения.

Глаз вернулся затемно. Когда он вошел в спальню и не увидел ее, он застыл у двери, не веря своим глазам.

– Где женщина?

У меня не хватило смелости ответить. Дух девушки покинул меня.

– Где она?

– Не знаю, – пробормотала я.

– Они ее забрали? Что случилось? Ты где была, чертова шлюха?

– Это я увезла ее.

Пощечина была такой сильной, что на мгновение я ослепла.

– Ничего, – сказал Тонино.

– Еще немного. Осталось чуть-чуть, – сказал Гоффредо.

– Я тебе не верю! – Глаз брызгал слюной. – Говори, где она! Ты знаешь, что я убью тебя. Клянусь головой дуче!

– Она тебе никогда не скажет, – с улыбкой объявила Арджия, пристроившись на кровати.

Он снова ударил меня, еще сильнее.

– Ну? Где она?

– Я тебе никогда не скажу.

Тогда мне показалось, что его стеклянный глаз ожил, вспыхнув слепой бездонной яростью.

– Я убью тебя, – повторил он, словно сам не верил своим словам.

– Хорошо.

– Но перед тем как ты умрешь, ты скажешь мне, где она. Спорим?

Он бросился к шкафу, где хранил оружие и инструменты.

Начал с ружья. Это будет долго. Очень долго. Я поискала глазами своих мертвых братьев и сестру, но они исчезли. Мне оставалось только ждать их. Скоро я увижу их снова. И уже навсегда.

Глаз замер, раздумывая. Затем схватил веревки, которыми еще недавно связывал свою любовницу, и привязал мои руки к спинке кровати. В этот момент в дверь постучали.

– Командир! – кричали снаружи.

Он открыл окно.

– Немедленно в казарму. Важное дело.

– Насколько важное?

– Самое важное, что вы только можете представить.

Он бросил на меня последний взгляд и направился к двери, оставив привязанной к кровати и заперев дверь.

– Когда вернусь, убью тебя, – прорычал он с улицы.