Глаз привел эту женщину на следующий вечер и снова – через день. Теперь он не хотел, чтобы я была рядом, как это бывало с другими, галантно провожал ее в спальню и закрывал дверь. Он где-то достал проигрыватель и ставил музыку. Сначала фашистские песни: «Черное личико» и «Молодость», затем романтические мелодии. Больше всего мне нравилась одна: в ней влюбленная женщина обещала, что ее чувство будет длиться вечно. Что для любви не существует ни времени, ни пространства, ни конца. Я никогда не слышала ничего прекраснее.

«Но любовь – нет,

Моя любовь не сможет

Развеяться по ветру вместе с розами».

Женщина пела нежным голосом:

«Она так сильна, что не дрогнет, не увянет».

В этом месте подхватывала девушка Глаза:

«Я буду беречь и защищать ее от всех коварных козней,

Что стремятся вырвать из сердца бедную любовь».

А я? Уберегла ли я свою любовь?[3]

Закончив свои дела, он не прогонял ее грубо, а оставался с ней разговаривать, и они выходили из спальни глубокой ночью. Иногда я снова прижимала ухо к двери. Они обсуждали войну, союзников, партизан в горах. Она говорила уверенно, как мужчина. Даже лучше, чем мужчина. Я думала, Глаз презирал бы такую. Но она ему нравилась. Она была умна и знала, как устроена жизнь. Полная противоположность мне.

Моя кровать понемногу становилась ее. Глаз отпускал ее все позже, пока однажды ночью она не осталась спать с ним, как жена. Я не удивилась: она завоевала это место, оно принадлежало ей. Я попыталась заснуть на стуле, но у меня ломило кости, и от каждого удара Большого колокола я просыпалась. Сон прошел, и я ждала утра с широко открытыми глазами. Внезапно дверь спальни распахнулась и передо мной появилась девушка. Лунный свет из окна слегка освещал ее лицо и совершенные очертания фигуры – прямые ноги, тонкую талию.

Мгновение мы смотрели друг на друга, я – смущенная тем, что вижу ее такой, нагой, она – с удивлением, но без стыда, почти угрожающе. Я хотела ей что-то сказать, но слова застряли у меня в горле. Тогда она прошла мимо, к уборной, гордо держа голову и глядя прямо перед собой, а потом вернулась в спальню. Это был мой дом, но мне стало стыдно, что я здесь. Может, они влюбились друг в друга и, когда война закончится, Глаз бросит меня. Может, она уже беременна и наверняка родит мальчика, как он хотел. И даже если бы родилась девочка, Глаз не убил бы ее – в этом я была уверена. Меня накрыла волна странного чувства. Я подумала, что это страх, но это было облегчение.

На следующий вечер они пришли раньше обычного – на улице было еще светло. Им всегда мало этих часов вместе, подумала я, но как только увидела их в дверях, поняла, что что-то не так. Глаз плотно сжимал губы, шея вытянулась, как у пса во время охоты, и все же он выглядел усталым и подавленным. Возможно, он был расстроен тем, что Диас не сдался и теперь ему придется расстрелять этих шестьдесят с лишним несчастных, но я чувствовала, что дело не только в этом. В его здоровом глазу вспыхивал знакомый блеск жажды. Девушка обнимала его, ничего не подозревая, и, такая миниатюрная, больше походила на дочь, чем на возлюбленную. Она бросила на меня холодный взгляд, и мне показалось, она улыбается. Она не знала, что Глаз был уже не тем, каким был в прошлые вечера. Но я знала.

Они вошли в спальню, и почти сразу заиграла их музыка, щемящая душу песня о любви. Я села послушать, любуясь из окна бескрайней безмятежной ночью.

«Она так сильна, что не дрогнет, не увянет».

Крик разорвал воздух.

Глаз, сказала я себе, вот и Глаз. Я поднялась, чтобы выйти в лес, отдалиться от того, что там происходит, но, сделав пару шагов, вернулась и прижала ухо к замочной скважине.

– Шлюха, – говорил Глаз. – Мерзкая тварь, шлюха.

Кратковременное необъяснимое затишье закончилось. Глаз был таким, такова была его природа. А природа преследует нас. Мы можем пытаться обмануть ее, но предать ее – невозможно, ведь природа дана Богом.

Девушка снова начала кричать, перекрывая слова любви певицы. Я заткнула уши, потому что ничего не могла сделать, но крики проникали сквозь семь стен, как благословение, и пронзали нутро. Если бы рядом были мои сестры, или мои мертвые братья и сестра, или хотя бы пес, который смеялся, было бы немного легче выносить это. Но никого рядом не было: лишь темнота, лес и тень моего ужаса.

– Хватит, умоляю. Ты убьешь меня, – всхлипывала женщина, ее красивый решительный голос превратился в жалобный стон.

«Нет, он тебя не убьет, – хотела сказать я ей. – К сожалению, ты останешься жива. И завтра ты вспомнишь эти мучения – и тебе покажется, что они никогда не заканчивались. Потому что боль, пережитая однажды, остается с тобой навсегда».

Большой колокол пробил два часа, потом половину третьего. Не знаю как, но я заснула.

Глаз разбудил меня, когда уже рассвело. Я подумала: может, все это было сном и сейчас дверь спальни откроется и выйдет его любовница, красивая, довольная, с помадой на губах и сигаретой в зубах. Но Глаз был мрачный, а в спальне стояла тишина.

– Иди туда, – приказал он.

Я поднялась и пошла за ним с тяжелым предчувствием, что увижу что-то ужасное. Но все мои страхи были ничем по сравнению с тем, что я увидела.

Любовница Глаза лежала на кровати обнаженная, с раскинутыми, как у Христа, руками. Между разведенными ногами растеклось красное озеро крови, пропитавшее простыню и стекшее в лужу на полу. Один глаз девушки был полуоткрытым, но безжизненным, другой стал лишь узкой щелью, а красивое лицо превратилось в маску из порезов и синяков.

По приоткрытому рту я заметила, что он выбил ей передние зубы. Он бил ее с такой злобой, какую не вымещал даже на мне. Может, потому, что любил ее больше.

– Вымой это дерьмо, – приказал Глаз.

Женщина моргнула: она была жива. Мне стало еще больнее за нее.

Я принесла из кухни тряпки и начала вытирать пол, на котором было разбросано оружие и ножи, превозмогая тошноту, скручивающую мне живот. Затем я помыла ее. Маленькие ладони, очищенные от запекшейся крови, побелели. Потом я вымыла грудь, шею. Тщательно протерла ей между ног, но не смогла смотреть ей в лицо. Она не сопротивлялась, и мне вспомнилось, как мы с Викторией укладывали Фафину в гроб. Только тело. Ни следа жизни.

Глаз привязал ей руки и ноги к кровати.

– Увидимся сегодня вечером, – бросил он на прощание.

Она не шевельнулась. Глаз поднял с пола брошь со свастикой, с красивым белым бантом, пропитанным кровью. Прикрепил его к шнурку и сунул в карман.

– Дай ей поесть и присматривай за ней, – приказал он мне. – Если я вернусь, а она сдохнет, убью и тебя.

Он запер нас в доме и ушел.

Я пошла на кухню, стала полоскать тряпки – вода темнела, становилась красной. У меня не хватало духу вернуться в комнату. Девушка была жива, но я жалела ее жизнь, и она пугала меня, как пугают мертвые. Я не знала, как вынести ее боль, всю эту жестокость.

К середине утра я набралась храбрости и вошла. Села рядом с головой негритянки, завидуя ее пустому черепу – без глаз, которым больше нечего было видеть.

Женщина насквозь промокла от пота, дышала хрипло, разинув рот. Я накрыла ее простыней, подставила между ног таз для нужды. Отвернулась, чтобы она не чувствовала стыда, а потом вытерла ее.

– Как вы? – наконец решилась спросить я.

Она не двигалась и молчала. Я понимала, что она жива, только по ее тяжелому сиплому дыханию.

В полдень я снова подошла.

– Вы хотите есть?

Она не ответила.

Я поставила на огонь кастрюлю, сварила две морковки и помидор. Разбила туда яйцо.

– Попробуйте проглотить хоть немного.

Я поднесла ей ложку ко рту.

– Плохо умирать с голоду. Держитесь, если можете.

Она лежала с закрытыми глазами, не двигаясь.

– Может быть, он освободит вас сегодня вечером. Найдет себе другую. Он такой. Я его знаю.

Я откинула волосы с ее лба.

– Он такой, потому что это его питает. Поддерживает ему жизнь. Но потом он насытится. И вы уйдете.

Я изливала перед ней душу, как не делала никогда и ни с кем прежде, и мне было стыдно, что ей приходится терпеть то, что должно было достаться мне: ведь это я вышла за него замуж. Но в то же время я не могла отрицать, что чувствую облегчение, потому что после нескольких лет с Глазом я знала только две вещи: страх, когда он рядом, и облегчение, когда его нет.

С трудом она разомкнула губы и приняла бульон. Но как только он оказался у нее во рту, она выплюнула мне его в лицо.

– Уходи, – прошептала она, дрожа.

Из ее закрытых глаз по щеке скатилась слеза.

Глаз вернулся вечером.

– Жива?

– Да.

– Молодец. Хорошо.

Он вошел в спальню, и на этот раз ни криков, ни стонов не было. Я слышала ярость Глаза, но не голос девушки. Он убил ее? Дал себе волю, как с той негритянкой? Я молилась Богородице, умоляла принять душу девушки. Но Богородица меня не услышала. На рассвете раздался резкий крик, холодный, как лезвие клинка.

Глаз заглянул на кухню. В руках он держал окровавленный сверток из ткани.

– У меня есть для тебя работа, Редента.

Он медленно развернул сверток. Внутри было что-то неразличимое – кусочек дерева, личинка или пиявка. Потом я заметила ноготь, покрытый красным лаком – он торчал из сгустка запекшейся грязи, словно драгоценный камень или лепесток мака.

– Это важная работа. Я могу на тебя положиться, да?

Я кивнула.

Глаз осторожно взял палец, обвязал его веревкой и снова завернул в ткань. Протянул его мне.

– Сходи в город, дойди до перекрестка виа Национале в Санта-Марии.

– Да.

– Прямо на углу стоит фонарь с канделябрами, так? Там уже есть веревка. Повесь это там.

Я хотела спросить, почему я. Но не хватило смелости.

– Не знаю, смогу ли я.

– Если не справишься сама, попроси кого-нибудь помочь. Повесь так, чтобы всем было видно. Поняла, Редента?

– Не уверена, что…

– Ты поняла, Редента?

– Да.

Он порылся в своих вещах, нашел кусок картона и что-то нацарапал на нем.

– Прикрепи и это к фонарю.

Я всегда слушалась его – подчинилась и теперь. Но решила: дойду до города и брошусь с моста в реку, попросив у Бога прощения. Мне стало спокойнее.

Опираясь на палку, я вышла. Свободной руки для картонки у меня уже не оставалось, поэтому я повесила ее себе на шею. Те немногие люди, что встречались мне на пути, смотрели на меня с удивлением и сочувствием. Все считали меня дурочкой и знали, что мне не повезло встретить Глаза: вероятно, теперь я и впрямь сошла с ума.

Я дошла до перекрестка, с фонаря, как он мне и сказал, свисала веревка. К ней уже была привязана свастика девушки – она колыхалась на легком утреннем ветерке. Я попыталась подвязать палец к веревке, но моя негодная рука не слушалась. Мимо проходил мальчишка лет шести-семи.

– Поможешь мне?

– А что надо?

– Ты умеешь завязывать узлы?

– Конечно.

– Тогда привяжи вот это наверху, пожалуйста.

– Что это?

– Ничего.

Мальчик взобрался на основание фонаря и привязал веревку с пальцем к той, на которой уже висела свастика. Теперь они болтались рядом.

– Это же палец, да? – спросил он.

– Думаю, да. Туда надо еще прикрепить картонку.

– Ладно. А что на ней написано?

Я прочитала.

– Написано: «Второе предупреждение».

Затем я направилась к реке, чтобы броситься с моста, как решила. Пока шла, думала о девушке, которая оставалась дома одна с Глазом. Я не могла ее спасти – никто не мог. Но мысль оставить ее одну показалась мне невыносимой. Если вдруг она была еще жива, может, она бы поела. Кому-то надо заботиться о ней, помогать ей справлять нужду, поддерживать чистоту. Если она умерла – кто-то должен был накрыть ее простыней и сложить ей руки. И произнести молитву. Теперь я не могла покончить с собой, я должна была вернуться к ней.

Дома Глаза не было. Я вошла в спальню. Женщина лежала с открытыми глазами и на мгновение взглянула на меня – без страха, без жалости, безо всякого чувства. Затем закрыла глаза.

– О каком предупреждении говорит Глаз? – спросила я ее. – Кто вы?

Она молчала. А я начала догадываться – но отгоняла от себя эту мысль. И видела, что этот вопрос – нечто большее, чем я, чем все мы, и в нем скрыто что-то, что ускользало от моего понимания.

Я подошла, чтобы помыть ее. Только на это я и годилась: делать то, что должна, не спрашивая себя, правильно это или неправильно, хорошо или плохо. Я вымыла ей голову, причесала ее короткие волосы и впервые осмелилась разглядеть ее вблизи. От ее красоты не осталось и следа, теперь она напоминала тряпичную куклу, какую сжигают на площади во время карнавала, чтобы отогнать злые силы и ведьм. Она снова открыла глаза и посмотрела прямо в мои. И тогда я ее узнала.

Длинных волос у нее больше не было, и из ее взгляда исчезла та чистота, которая когда-то так поразила меня. Она исхудала, постарела, словно с той ночи, когда все веселились, танцевали, были беззаботны и война еще не висела в воздухе, прошли тысячи лет.

С той ночи «Последнего танго» у «Ужаса», когда она кружилась в танце, прижимаясь к Бруно в своем роскошном кружевном платье.