На следующий день пошел сильный дождь. Ошеломленная синьора Верита́ вновь и вновь повторяла: муж у нее в тюрьме, сын неизвестно где – что теперь делать с фермой, скотом, полями?

– Не волнуйтесь, – отвечала ей Марианна, – обо всем позаботится Диас.

Но с гор больше не приходило никаких вестей: казалось, партизаны исчезли. Или и они не знали, что делать, когда люди гибли как мухи.

Страх исковеркал кастрокарцев, превратив их в подобие зверей, живущих лишь инстинктами – голодом, жаждой, сном. Они потеряли власть над собой, и единственная их надежда была в том, чтобы не стать следующими. Глаз мог явиться к кому угодно под любым предлогом, не делая различий между виновными и невиновными. И люди начинали сожалеть о тех временах, когда мужчины погибали на фронте, – по крайней мере, это было далеко и не приходилось страдать, когда они умирали у тебя на глазах.

Мать рассудила, что оставаться у Верита́ слишком опасно и лучше вернуться домой. Мы ушли под вечер, тайком, как бесчестные женщины, боясь, что солдаты батальона «М» остановят нас и спросят, не связные ли мы. И неважно, что я жена Глаза, – теперь даже кровь не имела значения: отцы шли на смерть вместе с детьми, и не существовало ни братьев, ни родных – никого. Для меня тюремные мучения были ничем по сравнению с пытками Глаза, и если бы меня арестовали, я почувствовала бы даже облегчение. Но мать, словно прочитав мои мысли, сказала:

– Редента, у него теперь есть Диас. Дома он не появится.

Но едва мы переступили порог, из спальни донеслись звуки. Мать покачала головой. Мы услышали голос Глаза и поняли, что он не один.

– Да поможет тебе Бог… – пробормотала она, хотя больше не верила в Бога.

Потерянная, опустошенная, она молча скрылась, спустившись вниз по склону, а я села на кухне.

Глаз определенно был с проституткой: за те дни, что я провела у Верита́, он наверняка приводил домой не одну. Из спальни доносились стоны и вздохи, и хорошо, что он меня не заметил, – иначе заставил бы смотреть, как всегда. Я ждала, пока они закончат, голова была полна сумбура. С тех пор как я перестала пить «воду кузнеца», я начала понемногу есть, и призраки моих братьев не появлялись. Но я все еще чувствовала себя уставшей и разбитой. Ребра торчали – настолько я исхудала, а моя дурная нога превратилась в сучковатую палку, которая выгибалась во все стороны. На деснах по-прежнему оставался синеватый ободок, и меня часто рвало. Но я не забеременела. И только это имело значение. Глаз не убьет маленькую девочку.

Дверь спальни распахнулась уже глубокой ночью, и он, как и следовало ожидать, появился вместе с женщиной. Она подавила испуганный вскрик, а Глаз окинул меня мрачным взглядом.

– Где ты была?

Я не сразу нашлась с ответом. Отвыкла от Глаза.

– Укрывалась у реки, – произнесла я наконец.

– Когда вернулась?

– Раньше.

Девушка слушала без интереса.

– Давно пора снова быть женой.

Мне показалось, она встрепенулась. На ее лице мелькнуло то ли удивление, то ли любопытство, и она пристально посмотрела на меня. Тогда я тоже осмелилась взглянуть на нее. Она была гораздо красивее всех женщин, которых обычно приводил Глаз. Небольшого роста, но сложенная совершенно, она напоминала статую Богородицы в церкви, хотя и выглядела иначе. Ее короткие волосы были пострижены по-мальчишески, длинная челка закрывала светлые глаза. Лицо сильно накрашено, но было видно, что у нее тонкие, округлые черты, как у фарфоровой куклы. К вырезу блузки она приколола кокарду из белой ткани с черно-красной эмалевой свастикой посередине и носила ее с вызовом, гордо выпячивая грудь. В губах была зажата тлеющая сигарета, а в разрезе юбки до самых бедер открывались гладкие ноги. Она походила на диву с журнальной обложки.

– Это твоя жена? – спросила она.

Ее голос был громким и уверенным. Таким, подумала я, каких у женщин обычно не бывает.

– Да. Но она нам не помешает.

На следующий вечер Глаз снова привел ее. Это меня удивило, потому что он любил разнообразие и редко приходил с одной и той же женщиной два раза подряд. Она выглядела невероятно элегантно в прозрачном кружевном платье, которое не скрывало ничего. На груди была прикреплена свастика. Девушка казалась еще более ослепительной: на губах пылала красная помада, ресницы изогнуты вверх, длинные ногти заострены.

Войдя, она огляделась.

– Что случилось? – ласково спросил Глаз.

Она снова посмотрела на меня тем же внимательным, почти изумленным взглядом, что и в прошлый раз.

– Ей можно доверять, верно?

– Разумеется, – ответил он. – Эта слабоумная даже не знает, где находится.

– Ладно. Просто теперь предатели, кажется, повсюду.

– Был бы сейчас хоть один здесь… – засмеялся Глаз, – я бы вышиб ему мозги и съел их. Клянусь тебе.

Глаз взял флягу с вином, и они пошли в спальню. Он прошептал ей что-то, чего я не расслышала, и она бросила на него дерзкий, полный ожидания взгляд. Она смотрела на него с вызовом, на равных, приглашая, но не скрывая и не демонстрируя слишком явно своего интереса. Я никогда не встречала таких девушек – и, скорее всего, он тоже.

Из спальни доносился их тихий разговор. Не знаю почему, но я стала подслушивать: раньше мне и в голову не приходило сделать такое. Девушка рассказывала, что свастику ей подарил старый любовник из СС, о котором она ему уже говорила, и Глаз просил ее не вызывать у него ревность этими рассказами, а потом рассмеялся, но смехом другим – мягким, теплым. Она тоже засмеялась – сдержанно, почти строго, совсем не так, как другие распущенные девицы. Ее смех больше походил на признание или обещание.

– Как ты можешь ревновать? Едва я увидела тебя, как тут же потеряла голову, – прошептала она ему. – Я сразу поняла, что, если не заполучу тебя, сойду с ума.

– Вот он я, – почти застенчиво ответил Глаз. – Я здесь.

Она говорила с ним на равных, твердо и гордо, и его, похоже, не оскорбляла ее дерзость.

– Расскажи мне что-нибудь. Я никогда не встречала героя. Расскажи мне, каково это – быть героем.

– Нужно верить. Верить до конца. Вера – это первое, чего требует дуче. И только потом, после веры, следуют подчинение и борьба.

– Это правда, – согласилась она.

– Подчиняться и сражаться может каждый. Но нужна безжалостная вера, чтобы понимать, что все, что мы делаем, мы делаем не для себя – не ради сегодняшнего дня, а ради чего-то несоизмеримо большего, чего мы даже не в силах охватить целиком. Мы можем только вообразить это. Это касается родины, и даже больше – всего человечества. Наших детей. Нашей судьбы. Это и есть фашизм.

Я слушала Глаза и не узнавала его. В голосе девушки послышалась грусть.

– Печально, что многие этого не понимают.

– Скоро поймут. Это вопрос времени. И веры.

Она хотела продолжить разговор, но я услышала, как Глаз набросился на нее. Тогда я отошла от двери и ждала до глубокой ночи, пока они не вышли.

Утром мы с матерью отправилась в лавку, и на столбах, деревьях, стенах по всему Кастрокаро висели листовки.

Я подошла ближе, чтобы прочитать. Это был список из более чем шестидесяти пленных, схваченных фашистами, составленный в алфавитном порядке. Среди коммунистов и анархистов времен Красного двухлетия и бог знает скольких людей, не имеющих к этому никакого отношения, значились и дон Феррони, и Верита́. Внизу было написано: если Диас не сдастся в течение пяти дней, их всех расстреляют. Подпись: Амедео Нери. Глаз.

Мать перечитала объявление дважды или трижды, словно не могла взять в толк написанное, затем выругалась и бросилась прочь. Я поспешила за ней.

Она ворвалась к Фраччи́, хотя женщинам запрещалось заходить в кабак. Нашла отца и загнала его в угол. Я догнала ее, запыхавшись.

– Послушай меня, Примо.

– Чего тебе, черт подери?

Ему было стыдно, что жена орет на него при других мужчинах.

– Слушай. Ты должен пойти поговорить со своим другом.

– С каким другом?

– С убийцей-свиньей, за которого ты отдал замуж нашу дочь.

– Ну хватит! – пригрозил отец. – Не начинай!

– Иди поговори с ним, и я ничего не начну.

– Ладно, – ответил он. – И что я должен ему сказать?

– Чтобы он прекратил. Пусть отпустит невиновных, или хотя бы священника и Верита́.

Пьяные внимательно слушали их.

– Это мятежники должны прекратить. Они убили сотню солдат на Монте-Коломбо. Или я ошибаюсь?

– Плевать мне на Монте-Коломбо и ваши чертовы дела. Верита́ наш родственник. Он кормит нашу дочь. Он – отец твоего зятя.

Отец взорвался громким открытым смехом – таким, в который она когда-то влюбилась, когда они танцевали у «Ужаса».

– Знаешь, кто такой Галеаццо Чано?

– Нет, и знать не хочу.

– Он был зятем дуче. Но дуче все равно расстрелял его за предательство.

Мать изменилась в лице. Гнев спал, и она посмотрела на него так, как смотрят на сумасшедшего, у которого не все дома. Если бы в ней не бушевала ярость, в ее взгляде можно было бы уловить тень сострадания.

– Ты потерял голову, – прошептала она. – Не только достоинство – голову.

Вдруг с той же твердостью, с какой когда-то всадила ему нож в винограднике Тарасконе, она плюнул ему в лицо. И ушла. А отец, как и тогда, остался стоять на месте. Молча, как истукан.

Она с остервенением постучала к Дзамбутену, словно собиралась выбить дверь.

– Вы должны наложить проклятие, – сказала она сурово. – Самое сильное из всех, что у вас есть.

– Что вы такое говорите, Адальджиза?

– Проклятье на командира батальона «М». Пусть он поскорее умрет ужасной смертью и отправится в ад.

Она говорила так, будто меня, его жены, здесь не было. А может, говорила так именно потому, что я рядом. Дзамбутен увидел, что я побледнела, и пододвинул мне стул.

– Я не занимаюсь такими вещами, Дальджиза, – ответил он. – Монахи и добрый Господь…

– Доброго Господа больше нет. Нам нужно договариваться между собой.

– Монахи и добрый Господь, – продолжил он, – дали мне силы творить благо, а не зло.

Мать нетерпеливо махнула рукой, как будто объясняла что-то очень простое ребенку, который не понимает.

– Все верно. Пусть Глаз умрет, это и есть благо.

Он не ответил, и мать продолжила.

– Иногда насилие и есть благо. И вы это знаете. Все знают.

Дзамбутен молчал, сидя за своим большим столом. Затем взял с полки книгу в кожаном переплете, провел по ней рукой, смахивая пыль, и начал листать страницы. Мать встала, взяла меня под руку, и мы направились к выходу.