Предсказание Верита́ сбылось сразу. На следующий день после объявления по «Радио Лондон» Глаз приказал расклеить в Кастрокаро, Терра-дель-Соле и Довадоле листовки, в которых говорилось, что за голову Диаса назначена награда: десять тысяч лир и десять килограммов соли. Десять тысяч лир в Кастрокаро никто и в глаза не видел, а десять килограммов соли мы даже представить себе не могли – ведь по продовольственным карточкам нам выдавали пятьдесят граммов, и то если повезет. У мертвых была цена. Она была всегда, просто теперь ее объявили открыто.

Для начала Глаз отправился в тюрьму к заключенным. Первым был житель Форли, гончар. Ходили слухи, хотя доказательств не было, что Глаз решил допросить его лично и запер дверь, чтобы поговорить наедине. Никто не знал, что произошло в той комнате, но едва Глаз вышел, гончар выбросился из окна с высоты пятнадцати метров и разбился насмерть на мостовой.

Ночью, патрулируя город, Глаз наткнулся на двух парней из Бертиноро, которые нарушили комендантский час. Не моргнув и глазом, он застрелил их и оставил тела лежать прямо на дороге, у фонтана Джизена. Рядом он поставил двух солдат, которые заставляли прохожих останавливаться, смотреть и плевать на трупы. Тех, кто отказывался, отправляли в тюрьму.

Затем настал черед женщины, которая, похоже, была партизанским связным. Пришла наводка – неизвестно от кого, и возможно, это были всего лишь слухи. Но, не желая разбираться, Глаз явился к ней домой и повесил ее в аркадах галереи, возле церкви, с табличкой на шее: «Эта сволочь сотрудничала с мятежниками». Перед повешенной матерью и Христом ее сын поклялся, что это неправда.

Потом пришло время тех, у кого было радио. Глаз, вынюхивая повсюду, как трюфельный пес, обнаружил подпольное радио неподалеку от Форли и организовал облаву. Владельцами оказались муж и жена. Он пытал их, чтобы узнать имена сообщников, но мужчина ночью повесился в тюрьме на собственных штанах, а она так и не раскрыла рта. Тогда Глаз провел их по главной улице Кастрокаро: у женщины, еще живой, лицо было изуродовано побоями, а тело ее мужа лежало, распластанное, в повозке.

Глаз выкрикнул потрясенной толпе:

– Благодарите вашего Диаса – он пролил эту кровь!

Глаз дотащил их к стене кладбища, сбросил мертвое тело на землю и приказал расстрелять женщину. Дон Феррони уже собирался благословить убитых, но Глаз приказал похоронить их как нехристей. Он отвел священника в сторону и спросил, исповедовались ли они в тюрьме.

– Конечно.

– Хорошо. Вы должны рассказать мне, что они вам сказали.

Дон Феррони удивленно посмотрел на него.

– Но я не могу, командир.

– Простите?

– Я связан таинством.

– Простите? – повторил он.

– Тайна исповеди.

Глаз повернулся к взводу.

– Арестуйте и этого предателя, – скомандовал он и ушел, оставив тела валяться у стены кладбища.

В конце концов батальон «М» добрался и до Верита́. Однажды ночью, когда все уже лежали в постели, во дворе остановились машины. Мы вскочили, старик Верита́ схватил винтовку. Я сразу узнала голос Глаза.

– Давай спрячемся, Редента, – прошептала мать, – если он найдет нас здесь – убьет.

Мы заперлись в комнате рядом с гостиной, повернув ключ на два оборота. Укрытие было слабое, но ничего лучше мы придумать не могли.

Глаз колотил в дверь, крича, чтобы открыли.

– Что вам нужно? – прорычал Верита́. – Сперва попросите разрешения войти в мой дом.

Глаз рассмеялся.

– Разрешения? А вы, скажите-ка, вы спрашивали разрешения, прежде чем предать родину?

– Предать родину?

– До меня дошли слухи, синьор, – с ледяной вежливостью ответил Глаз, – что ваш сын в партизанском отряде.

– Мой сын еще не вернулся из Греции, – возразил Верита́. – И вам это должно быть известно, ведь мы семья.

– Правда? Значит, я неправильно понял, прошу прощения.

– А даже если бы Аурелио был с партизанами, какое отношение к этому имеет мой муж? – вмешалась синьора.

– О, боже упаси, никакого, – ответил Глаз. – Причина, по которой мы здесь, собственно, не связана с вашим сыном.

Мне был хорошо знаком этот его голос. Тот самый, когда он не собирался останавливаться.

– Я слышал, у вас дома есть радио и вы слушаете подпольные передачи, – продолжил Глаз.

– Это гнусная ложь, – категорично ответил Верита́. – Уходите с моей земли.

– Старый дурак, хватит нести эту чушь. Обыщите комнаты!

Мы с матерью задрожали, но солдаты уверенно направились прямо в подвал и сразу нашли устройство.

– Согласно законам военного времени, владение радио карается немедленным арестом. Действуйте.

Верита́ даже не пытался оправдываться. Он лишь попросил дать ему время одеться и взять шляпу – ведь он никогда в жизни не выходил из дома в подштанниках, и тем более не собирался идти так под руки с фашистами.

Перед уходом он попросил не трогать женщин, которые остаются: свою жену, Марианну и Розину.

– Я? – усмехнулся Глаз. – На меня еще не пожаловалась ни одна женщина.

Из окна я видела, как синьора Верита́ вели к грузовику – как преступника, со сцепленными руками на голове, с винтовкой, упертой ему в спину. Они исчезли внизу виа Рио-Коцци, растворившись в ночи. А синьора Верита́ и Марианна застыли в оцепенении посреди двора.