Батальон «M IX сентября» прибыл в Кастрокаро в начале июля. Верита́-старший оказался на бульваре как раз в тот момент, когда мимо проходила колонна: они шагали строем, угрюмые и наглые, выкрикивая друг другу всякую брань. Был почти полдень, и стояла адская жара, они, взмокшие от пота, ругались на чем свет стоит, обвешанные рюкзаками, винтовками и автоматами. Верита́ пересчитал их: больше двухсот пятидесяти человек. Он не имел представления, кто они такие и зачем сюда явились, но тут же почувствовал страх: во‑первых, из-за их жутких лиц, а во‑вторых, в те месяцы следовало бояться всего.

Они расположились в здании школы, и все, кто проходил мимо, видели, как во дворе они учатся обращаться с пулеметом и минометом или занимаются борьбой. По вечерам они группами шатались по Кастрокаро с таким грозным наглым видом, что наводили страх. Приставали к женщинам и находили любой повод начать драку – то с пьяницами, то с сумасшедшими. Однажды ночью у «Национального кафе» они выстрелили в спину старику, который не подчинился приказу «Стой!» из-за глухоты. Потом застрелили мальчишку, который ловил рыбу на реке и пытался сбежать, потому что у него не было на это разрешения. Как-то раз они сцепились с Фраччи́ – по их словам, им он продавал кислое вино, а хорошее оставлял для местных жителей. Посыпались оскорбления, и, видимо, Фраччи́ сказал что-то лишнее. На следующий вечер его сына нашли едва живым во рву у крепости, с пробитой головой. Жена пошла за Серри Пини, когда уже стемнело, и пропала на несколько часов. Когда она вернулась глубокой ночью, в разорванной одежде, казалась не в себе и ни с кем не хотела говорить о том, что случилось. С тех пор кастрокарцы стали бояться выходить на улицу по вечерам, особенно женщины, и даже днем переходили на другую сторону дороги, завидев издалека кого-то из батальона «М». Верита́ утверждал, что они были как германские СС, только с еще большим числом преступников и отъявленных негодяев. Их отправили к нам, чтобы расправляться с партизанами и всеми, кто их поддерживал. Он был уверен, что они устроят кровавую бойню, о которой никто никогда не забудет.

Глаза назначили командиром батальона «М». Говорили, что решение принял лично Грациани, когда они встретились в «Гранд-отеле» вечером десятого сентября. И теперь Глаз, как язвительно замечал Верита́, чувствовал себя Наполеоном Бонапартом, еще хуже, чем в те времена, когда он был назначен капитаном в Абиссинии. Медали сияли у него на груди, он с жаром отдавал приказы патрулям или изучал листы со списками подозреваемых, которые ему присылали из полицейского управления Форли. Аресты он организовывал по ночам, людей вытаскивали из постелей, и они даже не могли защититься. Их задерживали то по доносам, то просто из-за подозрений, тащили в казармы в Форли, а после некоторых раздумий Глаз добавлял в списки новые сведения и имена. И так без конца.

Зимой и весной Глаз постоянно приводил домой проституток. Находил их в борделе или на улице – нуждающихся в деньгах девушек тогда хватало – и менял их без конца. Я, закончив лечение Дзамбутена, чувствовала себя чуть лучше, и Глаз хотел, чтобы я присутствовала: заставлял меня раздеваться и смотреть на них или приказывал присоединяться к ним в постели. Страдания и боль выжгли во мне все чувства.

Теперь же из-за батальона «М» я видела Глаза редко: у него было полно обязанностей и днем и ночью, так что я могла хоть немного перевести дух. Мне дышалось легче за счет чужих страданий, крови невинных и пыток, которые он устраивал в казармах, и меня мучил стыд за такое облегчение. Прошло бог знает сколько времени, с тех пор как он оставил меня в покое, и я поняла одну жестокую истину: чаще всего, если нам хорошо, это происходит не благодаря нашим заслугам или добродетели, а потому, что кто-то другой страдает вместо нас. Но подлинную причину этого знал только Господь.

Марианна, которая жила в семье Верита́ и знала обо всем, рассказывала, что у Глаза было особое задание – поймать Диаса. Он действовал по приказу фашистской республики и должен был во что бы то ни стало схватить его и повесить. Именно поэтому он арестовывал даже тех, кто не имел к этому никакого отношения: чтобы заставить Диаса сдаться.

– Но твой муж ничего не добьется, – уверяла сестра. – Диас упрямее, чем он.

Зимой отряд затаился, но весной они вновь взяли ситуацию в свои руки. Они грабили казармы, крали оружие, держали фашистов в страхе. В Кастрокаро перед Пасхой они даже убили одного немца возле Фестивального павильона. Самым тяжелым для Глаза было то, что люди поддерживали партизан. Он считал их зверями и подонками, однако кастрокарцы прятали их и снабжали едой, и многие предпочитали отправиться в казармы, чем выдать их. Диас стал символом справедливости и свободы. Женщины молились за него в церкви, девушки хотели выйти за него замуж, хотя никогда его не видели.

Глаз, как ни странно, подпитывался его славой. Чем больше росла известность Диаса, тем сильнее он ощущал восторг и гордость оттого, что у него есть враг – настоящий враг. Не нищие негры из Эфиопии, а такой же уроженец Романьи, как и он. Жесткий и хитрый, как он. Ненависть, которую он испытывал к Диасу, была такой чистой и глубокой, что даже возбуждала его. В них текла одна кровь, но этот пес изгадил ее. Он был неуловим и невидим и мог быть где угодно. Никто не знал, сколько всего было партизан и где они укрывались: кто-то говорил, что двадцать, кто-то – тысяча, одни уверяли, что отряд находится в Тредозио, другие – в Аквачете. Ходили слухи, что с наступлением зимы они переоделись в монахов и перебрались в монастырь Монтепаоло. Но было ясно, что это сказки, придуманные для того, чтобы сбить всех с толку. И Глаз сходил с ума от злости и безумия.

– Это Богородица послала нам Диаса, – утверждала Марианна.

На что мать, которая давно уже отреклась от Христа и ругалась как мужчина, отвечала, что это не Богородица: Богородица сама была хуже дьявола и несла только смерть и беды. Это Фафина.

– Ну ладно, Богородица или Фафина, но кто-то там наверху нам помогает.

Марианна полюбила партизан, потому что и Аурелио ушел в горы уже на Рождество. Роза не успела привыкнуть к отцу, как тот снова исчез: разумеется, чтобы присоединиться к отряду Диаса, куда же еще. И стало хуже, чем когда Аурелио находился в Греции, потому что теперь они даже не могли переписываться. Но Марианна не отчаивалась и все повторяла, что как только он вернется после войны, они наконец отпразднуют свою долгожданную свадьбу и заживут счастливо и спокойно.

Летом вместе с батальоном «М» пришли воздушные тревоги, и Кастрокаро опустел, став похожим на город призраков. Верита́ пригласили нас к себе на ферму, где у них были погреба, и мать приказала мне пойти с ними, ведь я не могла погибнуть под бомбами, пока Глаз, эта свинья, занимается своими делами. Она зашла за мной на виа Сан-Джованни, я в спешке бросила в сумку пару вещей, и мы отправились. В аркадах галереи мы встретили отца.

– Это еще что такое? Вы куда?

– Спасать наши шкуры, если тебе угодно, – сквозь зубы пробурчала мать. Она уже давно перестала обращаться к отцу на «вы», чтобы было понятно, насколько она презирала его.

– Вы идете к Верита́, к этому коммунисту!

– И что с того? Уйди с дороги.

Мой отец преградил нам путь.

– Иди куда хочешь, змея ты подколодная. Но Реденту оставь дома. Глаз не хочет, чтобы она водилась с отбросами.

– Глаза заботит только Диас, до остального ему дела нет. Если он тебя спросит, скажи ему, что мы укрылись у реки.

– У Реденты есть муж.

– Муж? Это он-то муж?

Мать ткнула его пальцем в грудь, рядом со шрамом от удара ножом, когда она его чуть не заколола. Ее волосы, некогда черные и блестящие, теперь стали цвета пыли и небрежно спадали на лицо, без намека на изящество и достоинство.

– Он – палач, дьявол, и ты это знал, когда сводничал, чтобы устроить их брак.

– Знал что?

– Что он женился на Реденте только для того, чтобы удовлетворять свои похоти, потому что у нее порча и она всегда будет терпеть его непотребства!

– Замолчи! – взревел разъяренный отец. – Ты месяцами мучила меня тем, что она останется старой девой. Я выдал ее замуж за красивого мужчину, за которым все охотились, но тебя и это не устраивает?

Мать сорвала кепку с его головы и бросила на землю.

– Только скажи ему, что мы у Верита́, и я тебя прикончу, – резко оборвала она. – И на этот раз, так и знай, я не промахнусь.

– Неудивительно. Родившийся от осла не станет лошадью.

Отец намекал на злобную сплетню о том, что Фафина задушила мужа подушкой во сне.

Мать испепелила его взглядом, затем схватила меня за руку и потащила прочь.

Мы добирались до фермы проселочными дорогами, чтобы никто нас не заметил. Семья Верита́ наполнила погреб салями, сыром, вином и прошутто. Они больше ничего не слышали об Аурелио, а если и слышали, то никому не рассказывали, но выглядели спокойными и уверенными в будущем.

Ночью над нами непрерывно проносились самолеты, но, к счастью, бомбы пока не сбрасывали. Синьор Верита́ говорил, что у него затекают ноги, если он все время сидит на месте, и ему нужно пройтись. Поэтому он уходил в поле и возвращался поздно. Иногда к нему приходила девушка. Он тихо беседовал с ней несколько минут, а потом объяснял нам, что она – дочь соседа с ближайшей фермы и приходила узнать о сборе урожая. Вечером он спускался в подвал и включал радио, прикрывая его тряпкой, чтобы заглушить звук. Часто мы, женщины, и помощник Эджидио тоже спускались с ним. Раздавались три пушечных выстрела – это был сигнал к началу передачи «Радио Лондон», которую слушал Верита́. Какой-то полковник желал доброго вечера, передавал новости, а иногда добавлял, что есть особые сообщения, например «У меня светлая борода», «Счастливый несчастлив», «Черешня созрела», и Верита́ кивал, а я все больше убеждалась, что с этой войной все потеряли голову.

Во время очередной радиопередачи полковник «Добрый вечер» объявил, что в Романье партизанская бригада провела выдающуюся операцию. Верита́ широко раскрыл глаза и прибавил громкость. На горе Монте-Коломбо, близ Рокка-Сан-Кашано, отряд всего из двадцати человек уничтожил более сотни немцев. Боевое имя командира – Диас. Среди членов бригады потерь не было.

– Сотня немцев… – повторил он.

Мы онемели. Затем Верита́ выключил радио и сказал:

– Это хорошие новости. Вот теперь начинается настоящая война.

Стрекот сверчков заполнял теплую ночь – такую же ясную и чистую, как до войны. Я подумала, сколько же нужно мужества и одновременно смирения. Не знаю почему, но я вспомнила, как Верита́ помогал корове отелиться, а потом зарезал ее из жалости в тот вечер, когда на меня обрушилось злосчастье.