На следующий день пришла новость, что бомбили Флоренцию. Дома, дворцы, улицы были разрушены, и число погибших неуклонно росло. Особенно сильно пострадал район Благочестивых школ Ордена монахов-пиаристов, где училась Виктория, и когда об этом сообщили моей матери, стиравшей на реке простыни – возможно, те самые, на которых спал Грациани, – она едва не упала в воду. Ей смочили лицо, обмахивали, и как только пришла в себя, она тут же побежала к доктору Серри Пини – единственному человеку с телефоном. Он попытался дозвониться до школы, но девушка на коммутаторе сказала, что связаться с ними невозможно.

– Попробуйте еще раз! – требовала мать.

– Это бесполезно, Адальджиза, – ответил Серри Пини. – Линии оборваны. Постарайтесь сохранять спокойствие.

– Спокойствие сохраняйте вы – не вам пришлось рожать шестерых мертвых или злосчастных детей! – закричала она. – Сохраняйте спокойствие вы, которые лечите чужие беды и болезни, а вас они не касаются.

Она выбежала на улицу, бросилась на землю посреди площади и завопила как одержимая, что Фафина была права: в конце концов война добралась и до нас, она нас разрушает, и те, кто виновен в этом бедствии, должны заплатить. Кто-то даже клялся, что слышал, как она проклинала всех святых и Богородицу.

Я не выходила из дома, плакала и молилась, не в силах поверить, что Виктория умерла.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть мертвой, – утешала меня Арджиа.

– Мы ведь тоже мертвые, видишь?

– Быть мертвым – это только живым не нравится.

– Вы видели, что она к вам пришла? – спросила я.

– Нет.

– Но мы видим только тех, кто немного здесь и немного там.

– Кто еще не мертв, но уже и не совсем жив.

– Тех, кто почти здесь.

– Как ты.

Марианна приходила тайком. Она единственная не волновалась: была уверена, что Виктория жива и что война рано или поздно закончится. Она слышала по радио, что в Неаполе люди выходили на площади с протестами, и знала, что даже в Кастрокаро молодежь уходила в горы к партизанам. В кабаке у Фраччи́ и в «Национальном кафе» поносили Муссолини, и, в общем, настроения изменились – фашизм вдруг стал причиной всех бед. Я хорошо помнила величественные парады, гордость за империю и любовь, которую люди испытывали к дуче, и никак не могла понять, почему теперь все об этом забыли.

Среди тех, кто все еще верил в режим, был Глаз. Он вступил в Республиканскую гвардию и из-за происходящего буквально сходил с ума от ярости, став злобным, как крапива. Он мучил меня за неблагодарность народа к дуче, за свою ненависть к партизанам, за страх, что война закончится не так, как он всегда верил. Он находил новые способы пыток: лезвия – длиннее, веревки – прочнее. И когда набрасывался на меня, чтобы удовлетворить свою похоть, рычал, что я ему противна, что на свете нет более отвратительной свиньи, чем я, и что меня надо увезти вместе с паралитиками и евреями, как хотел Гитлер. Он был прав. «Вода кузнеца» съела ту малую долю красоты, что даровал мне Господь, и я превратилась в груду костей с лицом, похожим на смерть. Я стала чудовищем, но он все равно не мог отказаться от меня и продолжал искать меня каждую ночь, снова и снова – ему всегда было мало. Я перестала чувствовать страх, боль и стыд: думала только о том, как выжить. Каждое утро я пила «воду кузнеца», молясь Фафине и Богородице, чтобы не забеременеть.

Однажды ночью, когда уже наступили холода, Глаз набросился на меня с такой силой, что, казалось, у меня порвались внутренности. Живот пронзила резкая боль, но она сразу смешалась с остальной болью и не доставила мне особых мучений. Кончив, Глаз поднялся, чтобы выйти в уборную. Он зажег масляную лампу и выругался.

– Что это за мерзость?

Он бросился к кровати и затряс меня за плечи.

– Если ты еще раз сделаешь что-то подобное, коварно, исподтишка, я тебя с лица земли сотру, – прошептал он голосом, не похожим на свой.

Я ошеломленно уставилась на него: его обнаженное тело было перепачкано кровью.

– Надо же, как я вымазался этими женскими нечистотами, – повторил он и побежал мыться к тазу, с яростью, с ужасом даже, оттирая кожу, словно хотел снять с себя проклятие.

Глаз убил не знаю сколько людей, и бесчисленное количество раз его руки были в крови. Но женские месячные, не знаю почему, он не переносил.

С раздвинутыми ногами, я смотрела на красные простыни. Кровь казалась мне жизнью, как кровь Христа, и я заплакала от благодарности и облегчения.

В те самые дни, чтобы окончательно развеять все наши сомнения в непредсказуемой силе Своего милосердия, Господь удостоил нашу семью еще одним чудом. Марианна спустилась в хлев Верита́ подоить коров и увидела человека, спящего на соломе. Она осторожно подошла к нему и узнала своего мужа Аурелио. Когда он проснулся, она встретила его спокойно, ничуть не удивившись, потому что никогда не сомневалась, что увидит его снова. Она отвела его в дом, нагрела воды, чтобы он мог помыться, и приготовила завтрак, расспрашивая, как он был на войне. Когда синьоры Верита́ вернулись с поля, они не могли в это поверить. Аурелио рассказал, что ему удалось сесть на корабль после того, как армию разбили в Греции, и мало-помалу, пробираясь по лесам и оврагам, он добрался до фермы.

Теперь Марианна смотрела на него, как на Христа на престоле, и не переставала обнимать и целовать его, Розина же, испуганная, не решалась к нему подойти.

– Потерпи, со временем она тебя узнает и полюбит, – успокаивала его Марианна.

Но этот тощий, дикий, с обветренной от холода кожей мужчина продолжал внушать Розине страх.

Аурелио спрятали в подвале, а Марианна просто сходила с ума от желания всем рассказать, что у нее теперь есть муж из плоти и крови. Но ей приходилось молчать, поэтому она изливала душу мне.

– Если бы ты видела, какой он красивый, несмотря на все лишения, которые ему пришлось перенести на войне. И как только он меня поцелует, тут же хочет любви со мной.

Я надеялась, что она ничего не станет мне рассказывать, потому что даже если Глаза не было дома, я боялась, что стены, мебель – все вокруг – услышат. Поэтому я старалась сменить тему:

– А как мама?

– Так себе. Плачет, ругает святых и кричит, что хочет броситься в реку.

Прошло уже два месяца после бомбардировки Флоренции, но никаких известий от Виктории так и не пришло. Я думала, что у доброго Господа две руки: одной он берет, а другой дает, и потому нужно благодарить его за спасение Аурелио и довольствоваться этим. В своем сердце я причислила Викторию к призракам, рядом с Бруно, и боль была огромной, но я хотя бы не тешила себя напрасными надеждами. А мать все еще ждала. Самое страшное – ждать тех, кто уже не вернется.

– А как папа?

– Его ужасно раздражают партизаны. Они и не думают идти на уступки – упорные как никогда.

Марианна восхищалась партизанами, и когда разговор заходил о них, начинала горячиться.

– Взять хотя бы как они провернули операцию с «грузовиком-призраком», как его называют. Грузовик как будто немецкий, но управляют им переодетые партизаны. Они заезжают в казармы республиканских фашистов. Те радостно их встречают, перепутав с нацистами, а партизаны в два счета разделываются с ними и забирают все, что можно. Они умнее и смелее фашистов.

– Но они злые, – возражала я.

– А как иначе? Без злости не получится. Такие люди понимают только насилие.

Главный отряд, как мне объяснила Марианна, назывался бригадой Диаса. Он засел где-то в горах, неизвестно точно где: то ли в Довадола, то ли в Предаппио или Тредоцио. Диас был их командиром, и никто не знал, как он выглядит, – он маскировался под бандита и постоянно менял облик. Одни утверждали, что он был епископом, отрекшимся от сана, другие – что он легендарный разбойник, потомок Пассаторе, третьи – что он бежал из Франции и скрывался от немцев. Некоторые думали, что за именем Диаса стоит не один человек, а сразу несколько, а кто-то и вовсе считал, что он вымышленный кумир, которого нарочно выдумали партизаны, чтобы пугать фашистов и воодушевлять народ. Но Марианна настаивала, что Диас существует и это так же верно, как смерть. Именно он вел этот грузовик-призрак. Уцелевшие в казармах рассказывали каждый свое: у кого-то он с усами, у кого-то с животом или в темных очках. Но все сходились в одном: он был дерзким, безрассудно смелым и бесстрашным и после налета, перед тем как скрыться, всегда оставлял на стене надпись: «Да здравствует Италия! Диас». И бестолковые фашисты гонялись за ним, как коты за мышью, а он появлялся и исчезал, обводя их вокруг пальца. В Кастрокаро уже клялись, что такого героя и благодетеля не видели со времен Гарибальди, а то и самого Иисуса Христа.

Я то слушала ее рассказ, то нет, и все эти имена – Диас, бандиты, Гарибальди – путались у меня в голове, потому что тошнота становилась все сильнее и выматывала меня. Мне уже тяжело было встать с кровати или доковылять до церкви, и я передвигалась по дому ровно столько, чтобы прибрать в комнатах, потому что еле держалась на ногах. Теперь, когда выяснилось, что я не беременна, мать и Марианна встревожились и позвали наконец Серри Пини.

Доктор пришел с новой медсестрой, оба фыркали от холода – на улице лежали полуметровые сугробы.

– Вот, взгляните на нее, – сказала моя мать. – Редента зеленая, как чеснок, без сил, не ест, а то, что съест, тут же выходит обратно. Болячек больше, чем у загнанного осла из Скальи.

Серри Пинни начал меня осматривать: пощупал пульс, послушал сердце, велел широко раскрыть рот.

– У вас болит живот? Тошнит?

– Да.

– Спутанность сознания?

– Сильная.

– Бредите?

Я сделала ему знак подойти ближе.

– Я вижу мертвецов, призраков, и они кажутся настоящими, – прошептала я ему на ухо.

Он посветил мне в глаза и в уши фонариком, словно соединяя части моего тела в единое целое, чтобы прочитать их так, как обычные люди читают газеты или листовки.

– Все ясно, хоть и необычно: это сатурнизм.

Мать уставилась на него.

– Что это значит?

– Отравление свинцом. Эрсилия, – обратился он к медсестре, – сделайте ей кровопускание.

Медсестра вынула из чемоданчика стеклянную баночку с пятью пиявками и помогла мне расстегнуть рубашку на груди. Она прицепила этих маленьких тварей мне на грудь. Добрая женщина, немолодая, как Фафина, но куда более ласковая.

– Тошнота, колики, галлюцинации, – тем временем перечислял Серри Пини матери. – И еще, посмотрите.

Он снова попросил меня открыть рот.

– Видите, у нее по краям десен синеватый ободок? Металл циркулирует в капиллярах и соединяется с кислотами во рту, выпадая в осадок в виде сульфида свинца, как раз черного цвета.

Мать ничего не поняла, но кивнула.

– Вы работаете с красками? – спросил доктор. – Может быть, в типографии?

– Нет.

– Значит, вы, к несчастью, случайно отравились чем-то, что едите или чем дышите. У вас в доме краска на стенах шелушится? Вы чистите оружие мужа, вдыхаете порох?

– Да, – ответила я.

– Никаких сомнений: это отравление.

– Это порча, – возразила мать.

– Дальджиза, – сказал Серри Пини, укладывая инструменты обратно в сумку. – Я – врач. Если вы считаете, что у Реденты сглаз, или злосчастье, или любые ваши прочие суеверия, тогда не зовите меня.

– Я не хотела вас обидеть, доктор.

– Вы меня не обидели. Но я говорю: нужно найти источник свинца, который ее травит, иначе она может умереть.

Пиявки, насытившись, мягко отвалились от тела, и медсестра Эрсилия положила их обратно в банку. Из мест, где они присосались, сочилась кровь.

– Ничего страшного, это все «больная» кровь, – заявил Серри Пини. – Чем больше ее выходит, тем лучше. Позже смените ей повязки, Адальджиза.

Когда они ушли, я проверила бутылку с «водой кузнеца». Я почти допила ее, оставалось всего несколько глотков. Когда лечение закончится, мне должно стать лучше или я умру, как предсказывал Дзамбутен.

В тот вечер Глаз вернулся домой не один. Был день святой Катерины, праздник невест, и вместо того, чтобы принести нугу «торроне», он привел шлюху из «Борго-Пиано», смеющуюся и веселую. Видимо, ему не хотелось толкаться в борделе вместе с вонючими пьяницами и коммунистами, и он предпочел оставаться дома и делать что ему вздумается. К тому же дома была и я.

Они вошли вместе, когда я только что убрала со стола и собиралась молиться. Глаз в своей форме был красив, как архангел. Он обвил талию девушки своей сильной рукой и что-то прошептал ей на ухо. Наверняка комплимент, потому что она засмеялась, покачала головой и заявила, что мужчины вроде него редки, как белые дрозды, – возможно, вспомнила своих обычных клиентов, грубую деревенщину, которые набрасывались на нее, как свиньи на арбузы, даже не поздоровавшись.

Глаз предложил ей сигарету из своего серебряного портсигара и повел ее в спальню.

Тут же раздались звуки, и даже если заткнуть уши, их было невозможно не слышать: визги, фырканье, стоны и звериные крики Глаза, которые мне были слишком хорошо знакомы.

– Что с ними? – спросил Тонино.

– Им плохо?

– Ему – нет. А ей – не знаю.

– Но что они делают?

Я не ответила.

– А? Что они делают?

– Я не знаю.

– Да вы тут ничего не знаете.

– Вы живые, а о жизни ничего не знаете.

– Ничего не знаете, потому что вам, живым, смерть интереснее жизни.

– Всю жизнь боитесь смерти.

– А жизнь тем временем проходит.

– Проходит.

– Редента, – позвал Глаз из спальни. – Иди сюда.

Я открыла дверь. Они лежали на нашей кровати нагие, раскрасневшиеся, мокрые от пота. Девушка бесстыдно выставляла свою наготу, скрестив ноги по-мужски, и курила сигарету.

– Принеси нам красного вина.

– Да.

Я вернулась со стаканами, но они не стали пить: он кусал ее в шею, а она обвивалась вокруг него. Я быстро отвернулась, чтобы уйти на кухню.

– Останься здесь, – приказал Глаз.

Я застыла в дверях.

– Повернись. И смотри.

Глаз набросился на женщину, словно обезумев, сжимая ее грудь и двигаясь взад-вперед. Из этой белой массы плоти торчали ее ноги, ступни развернуты наружу, как у мертвеца в гробу, а руки обхватывали его широкую спину. Она почти не шевелилась под тяжестью Глаза, лишь шептала ему на ухо слова, которые его распаляли. Зрелище было омерзительным, но я досмотрела до конца, зная, что если бы я хоть на миг закрыла глаза, Глаз распял бы меня.

Мои мертвые братья и сестра наблюдали за мной с тоской и изумлением.

– Вот почему вы думаете о смерти, – сказал Гоффредо.

– Смерть куда лучше жизни, – повторила Арджия.

– Возможно, вы правы, – ответила я.

– Твоя служанка что, разговаривает сама с собой? – тяжело дыша, спросила девушка, пока Глаз продолжал двигаться на ней.

Он остановился.

– Кто?

– Служанка. Хромая.

Пощечина была такой сильной, что ее голова откинулась в сторону. Она застыла на кровати, а он встал на колени и схватил ее за волосы.

– Она – моя жена, – прошипел он ей в лицо. – Не служанка.

Девушка, дрожа, кивнула, ее глаза наполнились слезами.

– Моя жена. И ты должна ее уважать, чертова шлюха. Ясно?

Она снова кивнула.

– Не слышу! – закричал Глаз. – Ты поняла?

– Да.

– А теперь убирайся, катись к черту, – сказал он, оттолкнув ее.

Она встала с кровати, быстро оделась и прошла мимо меня, глядя в пол. Он допил вино, оставшееся в бокалах, по-прежнему голый, и смерил меня взглядом:

– Подойди, Редента. Ночь еще не закончилась.

Потом он уснул, раскинув руки. А я лежала на кровати с широко открытыми глазами – стоило мне их закрыть, как тут же возникал образ массивных ягодиц Глаза, извивающихся на девушке.

И Виктории под бомбами.

И Фафины.

И Бруно.

Бруно… Неизвестно, привиделся он мне или действительно приходил. Да и какая теперь разница?

А еще я слышала зов моих мертвых братьев и сестры, манящий, словно воскресный хор в церкви:

– Иди к нам.