Фашизм закончился так же, как и начался: побоями, драками, убитыми людьми и войнами бедняков. Что изменилось за двадцать лет? Никто не знал ответа. Дуче внезапно исчез, и люди в «Национальном кафе» гадали, что с ним случилось.

– Он умер, – предполагали они.

– Его казнил король.

– Его повесил Папа.

– Его хватил удар.

– Он жив. Его где-то спрятали.

Сразу после исчезновения дуче пропал и Глаз. Однажды он ушел, как всегда, на службу в милицию, но где-то потерялся, потому что больше его никто не видел. Через неделю ко мне на виа Сан-Джованни переехали Марианна и Розина, потому что в те ужасные дни оставаться дома одной было небезопасно.

– Ты не представляешь, что там творится: все совершенно спятили, – рассказала Марианна, когда пришла. – На днях вечером у Фраччи́ один коммунист воткнул зонт в горло кому-то из «Дома фаши» и чуть не прикончил его.

– Коммунисты все еще есть?

– Господи, а как же. Ночью они разбивают фашистские номера машин или пишут на них углем «Смерть». Синьор Верита́ уверен, что будет революция.

– А кто сейчас управляет?

– Управляет Барабба.

Розина заплакала. Марианна взяла ее на руки и начала укачивать.

– А Глаз? – спросила она. – Куда он делся?

– Поди знай.

– Еще не хватало, чтобы ты стала вдовой, Редента.

У меня промелькнула в душе искра надежды или облегчения. Я попросила у Богородицы прощения за эту мысль.

– Надеюсь, что нет. А что с Аурелио, есть какие-то новости?

– У Аурелио все хорошо. Я так чувствую.

Прошел месяц, и когда я уже перестала его ждать, Глаз вернулся. Он распахнул дверь и тяжело опустился на стул в кухне, не говоря ни слова и не обращая внимания на то, жива я или мертва. Мы с Марианной поздоровались с ним, но он не ответил. Он был не похож на себя. Постарел на сто лет, похудел на сто килограммов и выглядел так, будто его прожевали и выплюнули. Форма, которой он гордился, была грязная и рваная, а феску он потерял неизвестно где. Невероятно, но он утратил свою легкость речи: растягивал слова, заикался, как ребенок, который только учится говорить. Я не знала, пугал ли он меня больше тогда или сейчас.

– Иди домой, – пробормотал он Марианне. – По дороге зайди к Фраччи́ и скажи своему отцу, чтобы срочно пришел.

После того как Марианна с Розиной поспешно ушли, Глаз беспокойно посмотрел в окно.

– Меня кто-нибудь искал за эти недели?

– Нет.

Он нетерпеливо вскочил, побежал в комнату и снял форму. Убрал ее в шкаф рядом с подвенечным платьем и натянул клетчатую рубашку и коричневые штаны, которые на нем болтались. Он был растрепанный, грязный и небритый. Впервые он выглядел так, будто не мог контролировать здоровый глаз – тот блуждал сам по себе, тогда как стеклянный оставался неподвижным. Теперь было ясно, что он косоглазый – он напоминал тех полоумных, которые по воскресеньям просили милостыню в Кастрокаро у церкви.

Вскоре пришел мой отец с двумя бутылками альбаны. Фабрику закрыли из-за забастовок, и он дни напролет пил и слушал радио у Фраччи́, стараясь не попадаться на глаза коммунистам.

Он давно не появлялся, и мне показалось, что он тоже постарел на целый век. Они сели за стол и растерянно смотрели друг на друга. Они напомнили мне сирот Фафины, оставшихся без матери, брошенных на произвол судьбы, испуганных и слоняющихся по убогим улочкам Кастрокаро.

– Я больше не могу оставаться в Форли, – пробормотал Глаз. – Как тут обстоят дела?

– Дела? – ответил отец и растерянно улыбнулся, налил ему вина. – Пей, вот и все дела.

Здоровый глаз моего мужа наполнился обиженным удивлением. Он повысил голос:

– Что ты, черт возьми, несешь, Примо?

Отец осушил свой стакан и тут же снова его наполнил.

– Да ладно, как-нибудь выкрутимся. Знаешь что? Надо устроить славную вылазку, как в старые добрые времена. Забить дубинками до смерти эту свинью Бадольо. – Он продолжал глушить альбану, и слова путались. – Надо пробраться на виллу Савойя и вставить королеве Елене так, чтобы она истекла кровью.

– Святая Богоматерь! – закричал Глаз.

На мгновение я увидела в нем прежнюю ярость.

– Убирайся, идиот, катись к чертям.

Отец сник, уставившись в стену, а затем, шатаясь, отправился обратно в кабак, ни с кем не попрощавшись.

Глаз встал.

– Если меня будут искать, скажи, что меня нет.

Он проводил дни, закрывшись в своей комнате, слушая радио и ожидая новостей о Муссолини, а на кухню выходил лишь для того, чтобы поесть, и ел совсем мало, зато выкуривал сотню сигарет в день.

Начиная с восьмого сентября пошел слух, что дуче заболел раком и умер, и кто-то даже клялся, что ему уже тайно устроили похороны в часовне Сан-Криспино. Будто в Предаппио всю ночь слышался какой-то шум, а синьору Ракеле видели с черной вуалью на лице, чтобы ее не узнали. Глаз сидел, обхватив голову руками, подавленный, изменившийся в лице, и без конца повторял:

– Это конец, это конец, – так же, как мы, женщины, когда читаем молитвы снова и снова.

Я искренне надеялась, что это конец. Но кто бы мог подумать, что это только начало.

Восемнадцатого сентября, пока я убирала комнату, по радио прозвучало объявление: «Итальянцы и итальянки, после долгого молчания вы слышите мой голос. И я уверен, что вы его узнаете».

Глаз вскочил и вытаращился. Конечно, он узнал этот голос, а как же. Ошеломленный, будто его обухом по голове ударили, он повернул регулятор громкости, и голос зазвучал оглушительно: «В ожидании, пока движение разовьется и станет неодолимым, наши цели таковы: вновь взять в руки оружие, встать плечом к плечу с Германией, устранить предателей».

Он улыбнулся тонкой, как лезвие, улыбкой.

В ту ночь он избил меня до крови.

Он снова стал таким, как раньше. Может, хуже.

Сразу же приказал мне почистить и залатать форму и отправился в Форли за указаниями, с новым, еще более слепым ожесточением, потому что теперь им двигала жажда мести. Его переполняли ярость и новая сила: облегчение от того, что он снова обрел дуче, вселяло в него уверенность и способность любым испытаниям.

Через неделю ко мне пришли Марианна с матерью.

– Вы с ума сошли? А если Глаз вернется? – воскликнула я.

– Не вернется, успокойся. Ты разве не знаешь, что происходит в городе со вчерашнего дня?

Около «Гранд-отеля», по их словам, был жуткий переполох. Чтобы пройти мимо, нужно было предъявлять документы, и проверял их сам Глаз в форме. Машины и солдаты, приезжающие и уезжающие, тянулись бесконечной вереницей, и некоторые даже уверяли, что видели, как приехал Грациани собственной персоной.

– Наместник Эфиопии?

– Он самый, все еще со шрамами после покушения.

– Сюда, в Кастрокаро? И что они собираются делать?

– Умереть как собаки, – ответила мать, которой фашисты с некоторых пор разонравились.

– Говори тише!

– Что они собираются делать, спроси у своего мужа, – зашептала Марианна. – Он там стоял в первых рядах, выпятив грудь, и охранял вход в отель.

– Все, хватит, – прервала ее мать. – Давайте лучше отпразднуем. Ты помнишь, какой сегодня день, Редента?

Я покачала головой. Я потеряла счет времени, отчасти потому, что все время была одна, отчасти потому, что постоянно испытывала головокружения, которые мне затуманивали сознание. Помимо обычной боли в костях, я испытывала сильную слабость, тошноту и рвоту. Я не переносила определенные запахи и вкусы, и меня тошнило, даже если я ничего не ела, поэтому рвало меня тем немногим, что оставалось в желудке, пока не выходила желтая горькая жидкость, похожая на мочу дьявола.

– Сегодня двадцать шестое, – сказала мать.

– Ах да! Поздравляю!

Двадцать шестого сентября у Марианны был день рождения.

Они достали из свертка сладкие персики, но в этот момент у меня закружилась голова. Я обхватила ее обеими руками, поставив локти на стол.

– Что с тобой?

– Я устала.

– Что ты чувствуешь? Слабость?

Мать поискала растворимый кофе в шкафу и заварила его.

– Да.

Запах из кофейника вызвал у меня приступ рвоты, и я приложила ко рту носовой платок. Она это заметила.

– Тебя тошнит, рвет? Тебе плохо от запахов?

– Да.

Она обратилась к Марианне:

– Похоже, у Реденты четыре глаза и сорок пальцев.

Марианна засмеялась.

– Наконец-то!

– О чем вы?

– Ты беременна, – объявила мать.

Головокружение усилилось, мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Закрыла глаза, но кухня продолжала переворачиваться.

– Нет, не может быть.

– Это же хорошие новости. Что ты будешь делать без детей?

Я сидела с закрытыми глазами, но все равно видела девочку, которую Глаз собирается убить. Маленькую, беззубую, похожую на мою умершую сестру Арджию. Она лежала в лесу голенькая, с ручонками, поднятыми вверх, как новорожденные, когда спят. И мне предстояло ее похоронить. Она уже была призраком, трупом. Я каждое утро пила «воду кузнеца» – как такое могло случиться? У меня выступили слезы.

– Ну что ты разнылась, дурочка?

– Она разволновалась, бедняжка, оставь ее в покое.

– Теперь сиди здесь, думай о своем ребенке и больше ни о чем. Там в любом случае настоящий ад.

– Ад?

– Немцы приехали, – объяснила Марианна, – вообще невозможно понять, что они говорят. А Фраччи́ в кабаке разговаривает с ними как с детьми: «Ты пить?», «Ты есть?». А еще дезертиры из армии бродят по ночам – оборванные и грязные. В деревне мы их жалеем и иногда даем им немного еды или одежду. А есть такие, кто бунтует и уходит в горы к партизанам.

– Люди сходят с ума, – пробормотала я.

Марианна понизила голос.

– А синьор Верита́ говорит, что правильно – сопротивляться. Иначе мы никогда не избавимся от этих фашистских преступников. Король выгнал их в дверь, а они вернулись через окно – хвост свиньи как ни закручивается, все равно остается сзади.

– Да, – вмешалась мать, – но говори тише, а то нас отправят в Германию.

– Вот именно. Теперь по закону даже радио запрещено. Но Верита́ надежно его спрятал в подвале и поклялся, что, если заявятся немцы, он натравит на них своих быков.

– Ну какие же вы все странные, – раздался из ниоткуда тонюсенький голос.

– Кто это? – спросила я.

– Кто это – кто? – переспросила Марианна.

– Вы до смерти боитесь попасть сюда, а все равно напридумаете что угодно, лишь бы здесь оказаться.

– Если хотите мира – устраиваете войны.

Я обернулась. На буфете сидели мои мертвые братья и сестра.

– Это вы? – спросила я.

– С кем ты разговариваешь?

Они говорили, что вернутся, когда придет мое время умирать, чтобы поддержать меня.

– Значит, пора?

Они исчезли.

– Пора – что? Редента, ты нас слышишь?

Слова расплывались, словно в тумане.

– Да.

– Ладно, мы пойдем, ты устала.

Я легла в постель, чтобы унять тошноту – никогда раньше она не была такой сильной. Так наступает тот момент, когда отправляешься на тот свет?

Еще не пробило полдень, как мне послышался шум, будто кто-то стучал. На комоде сидели мои мертвые братья и сестра, Арджия играла головой негритянки, словно это была кукла.

– Вы тоже это слышали?

– Мы все слышим.

– Почти все.

– Мы слышим жизнь там, где вы ее не слышите, потому что вы внутри нее.

– Мы слышим ее снаружи: если б ты только знала, какая она маленькая, когда смотришь отсюда.

– Она такая маленькая, что, если бы вы это знали, вы бы не стали так беспокоиться.

Стук повторился, теперь сильнее.

– Вы слышите этот шум или нет?

– Конечно.

– Еще как.

– Мы мертвые, а не глухие.

Тонино подскочил к окну и заглянул в щелку между ставнями.

– Кто там?

– Пойди открой, – сказали мои братья и сестра хором и исчезли.

Я подошла к окну и медленно раздвинула ставни. В ярком солнечном свете стоял Бруно.

– Редента, – прошептал он.

Я поняла, что он – призрак, как и мои братья и сестра, и не испугалась. Он выглядел еще более исхудавшим и измученным, чем в ту ночь, когда увел меня в сарай в день святого Роха, а борода, что я видела у него на «Последнем танго», отросла и стала колючей. В его лице было что-то неухоженное, потерянное, а обычное упрямство в его взгляде утонуло в бездонной грусти. Но это был он.

– Когда ты умер? – спросила я.

Он слегка улыбнулся, но улыбка тут же исчезла в морщинах его истощенного лица.

– Ты такая же чудачка, как и прежде.

Головокружение и тошнота вернулись.

– Как ты? – спросил он.

– Хорошо.

– А Фафина?

– Фафина умерла.

Призрак на мгновение широко раскрыл свои оранжевые глаза.

– Как умерла?

– Это был несчастный случай.

– А ты? Мне сказали, что ты вышла замуж, что…

– Я вышла замуж, да. Ты не женился на мне, вот и женился на мне он.

Это была не я. Это не я попрекала его этими унизительными словами. Мне казалось, что я сплю и говорю во сне.

– У тебя все хорошо? – повторил он.

– Да. Не волнуйся.

– У меня мало времени. Я просто хотел тебя увидеть.

– Ты увидел меня.

– И сказать тебе, что…

С улицы послышался рев мотора.

– Я никогда тебя не забуду, моя любимая.

Я не была уверена, что услышала правильно, но прежде чем смогла что-то ответить, рев автомобиля стал громче. Бруно резко поднял голову, как загнанный зверь, и в два прыжка скрылся в лесу возле крепости. Ошеломленная, я закрыла окно, и из горла вырвался беззвучный крик – не такой, как от побоев или пыток Глаза. В нем не было ужаса, только тоска – самое тяжелое из чувств, и другие ощущения, каждое из которых причиняло боль по-своему. Я вытерла глаза рукавом платья и заметила, что мои мертвые братья и сестра вернулись и смотрят на меня своим отстраненным и насмешливым взглядом.

– Это был не он, правда? Это был сон. Или призрак.

– Скоро все вы станете призраками.