Фафина получила страховую выплату за несчастный случай и сдержала слово: перестала есть и пить, чтобы умереть. Мы пошли в церковь молиться святому Роху, чтобы она передумала. Доктор Серри Пини пытался ее переубедить, но мы знали, что она не изменит своего решения.

Мать, отчаявшись, начала готовить одежду для похорон с таким усердием и почти благоговением, какого она никогда не проявляла ни к праздникам, ни к церемониям, ни даже к таинствам. Единственным желанием Фафины было, чтобы у ее изголовья собрались мы, три сестры, поэтому Марианна отправилась на почту и продиктовала телеграмму Виктории с просьбой немедленно вернуться в Кастрокаро, потому что бабушка отдает Богу душу.

Виктория приехала из Флоренции на следующий день. Я не виделась с ней со дня своей свадьбы. За эти месяцы она повзрослела, стала решительнее и по-своему красивее, хотя красота и не была ее главной чертой. Дело было скорее в том, что она не походила ни на кого другого. В ней не было привычных женских добродетелей: изящества, утонченности, покорности. Она говорила мягким, но твердым и уверенным голосом и обладала быстротой и практичностью Фафины, хотя и без ее властности.

Когда бабушка увидела ее, она сказала:

– Теперь я могу умереть спокойно.

– Вы причиняете нам большое горе и совершаете грех перед Богом, бабушка.

– Он это переживет. Было бы еще лучше, если бы здесь был мой Бруно, но, может быть, я встречусь с ним там.

Она говорила о смерти с привычным пренебрежением, как о деле, которое нужно поскорее закончить, чтобы перейти к другим неотложным задачам.

Мы плакали, как Мария Магдалина, сидя у ее кровати.

– Не отчаивайтесь. Я старая, а дольше старости никто не проживет. Думайте о себе и будьте здоровы. Всегда помогайте Реденте, ведь на ней порча. Держите ее подальше от этого дьявола, ее мужа. И готовьтесь: война не пощадит Кастрокаро, осталось совсем немного. Берегите силы, чтобы выжить.

Потом она велела нам выйти из комнаты и стала терпеливо ждать, пока ее душа не покинет тело. Это длилось три дня. В ночь на четвертый, в мое дежурство у ее постели, она начала хрипеть, и из ее груди вырвался стон. Она открыла глаза.

– Что случилось, бабушка?

– Мадзапегул, – пробормотала она слабым голосом. – Мадзапегул.

– Что?

– Он вернулся. Вот он.

Я посмотрела туда, куда она показывала глазами. У изножья кровати сидел Гоффредо, мой первый умерший брат. Он снова был в своей красной шапочке, и когда я заметила его, он засмеялся. Тогда я поняла, что Фафина действительно умирает.

– Мадзапегул.

Гоффредо подполз к ней, как ребенок, которым ему не суждено было стать, и своими маленькими ручками обхватил ее ладонь. Он беззубо улыбнулся и осторожно положил голову ей на грудь.

– Не бойтесь, – прошептал он.

Глаза бабушки наполнились безбрежным и непривычным для нее покоем. Она вздохнула и закрыла их.

В Кастрокаро у покойных по ночам дежурила Фафина, а теперь встал вопрос, кто будет дежурить у нее. Мать была слишком подавлена и сказала, что не вынесет такой муки. Марианна боялась, что из-за близости с покойной у нее пропадет молоко и нечем будет кормить Розину. Поэтому остались только я и Виктория, снова вдвоем в доме, где жили в детстве.

У меня не хватало сил плакать. Если Христос так распорядился, значит, это правильно, но мне казалось невозможным жить без нее. Никогда раньше я не испытывала такого отчаяния, даже когда Глаз мучил меня в постели. Я думала, что это горе невыносимо, потому что рядом не было Бруно, чтобы разделить его со мной. Мне приходилось страдать не только за себя, но и за него.

Виктория поддерживала меня. Она, конечно, тоже была убита горем, но учеба научила ее, что конец жизни – такое же естественное явление, как и ее начало, а с тем, что предписано природой, нужно смириться.

Мы тщательно убрали дом, зажгли свечи и подали угощение – кексы чамбелла и хрустящее печенье скроккаденти – тем, кто пришел выразить соболезнования. Вечером наконец мы остались одни.

– Как ты? – спросила она в темноте, которую чуть освещали свечи.

Мы еще не успели поговорить.

– Хорошо.

Глаз давно не трогал меня, поэтому синяков у меня не было, но под одеждой были шрамы, а между ног будто впилась тысяча булавок, и мне больно было сидеть. Сказав, что мне не хватает воздуха, я встала со стула и подошла к окну. Была прекрасная ночь начала лета.

– У тебя все еще живет тот песик?

– Нет, он умер. От старости.

– Бедняжка. А папа продолжает ходить в партию?

– А как же. Каждый день.

Она задавала эти вопросы только для того, чтобы добраться до единственного, который ее интересовал. Как и Фафина, она понимала меня с одного взгляда.

– Слушай, а как у тебя с мужем?

– Как и должно быть.

– Он с тобой хорошо обращается?

– Он делает так, чтобы другие обращались со мной хорошо.

– И тебе этого достаточно.

– Да.

Мы посмотрели на Фафину. У нее не было того умиротворенного и покорного выражения, которое бывает у покойников, оставивших все свои заботы позади и пребывающих в объятиях Бога. Она по-прежнему лежала с властным видом.

– У тебя есть жених? – спросила я у Виктории спустя некоторое время.

Она рассмеялась.

– Ну что ты. В нашей школе только девочки. – Она сделала паузу, потом добавила: – К счастью.

Виктория была одной из немногих, разговоры с кем были для меня не мучительным бременем, а почти освобождением. Я ей доверяла и чувствовала, что слова мои не превращаются в пыль, а действительно что-то значат. Мне было интересно, как она размышляет о жизни, потому что сестра делала все яснее.

– Значит, ты не хочешь замуж? – спросила я.

– Нет. Замужество меня совсем не интересует.

– А как же ты будешь без мужчины?

– Я не люблю мужчин.

– Я тоже, но без них не обойтись.

– Это неправда.

Виктория, как всегда, рассуждала по-своему. Она напоминала мне Бруно: в чем-то они были похожи. Оба имели свои убеждения и не обращали внимания на мнение других. Оба четко знали, что правильно, а что нет. И были по-своему свободны.

– А как же дети?

– И дети не нужны.

Вдруг она обняла меня.

– Поедем со мной во Флоренцию.

– Я?

– Да, ты. Там тебя никто не найдет.

Я подумала, что Виктория сошла с ума, но она была совершенно спокойна и серьезна.

– Подумай об этом, Редента.

– А как мы будем жить?

– Как жить? Будем работать.

Но работать я не могла, ведь я – калека, а Виктории пришлось бы оставить школу, чтобы меня содержать.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что я должна жить здесь.

У меня не было выбора.

На следующий день состоялись похороны. Проститься с Фафиной пришло много народу, и люди с сожалением говорили, что Господь, однажды сотворив подобных ей женщин, выбросил образец. И не признавались, что такую командиршу, которая верховодила сильнее любого мужчины, никто бы не хотел видеть в своем доме. Однако в тот момент они чуть ли не клялись, что будут скучать по ней, и хотели бы, чтобы в мире было больше таких, как Фафина. Мать нам приходилось поддерживать, чтобы она не упала, пока отец ждал на улице возле церкви. Глаз так и не появился. После службы, процессии и молитв мне пришлось возвращаться домой на виа Сан-Джованни. По дороге я думала о Виктории, которая предлагала мне уехать во Флоренцию, готовая пожертвовать своей жизнью ради моего блага. А потом подумала о Глазе. И о том, какое богатое воображение у Господа, чтобы создать столь разных христиан.

Когда я вошла, он сидел за кухонным столом. Точно такой, каким я его помнила: строгий взгляд, спокойное лицо. Он по-отечески раскинул руки, и я застыла в дверном проеме.

– Я ждал тебя, Редента.

Я опустила голову, приветствуя его, и он поднялся. На столе стояла бутылка с санджовезе и два стакана.

– Выпьем за твое возвращение.

Я пила всего лишь раз в жизни – в день объявления войны, – и тогда меня стошнило.

– Если вы не против, – пробормотала я, – я выпью воды.

– Ты выпьешь вина.

Он наполнил стаканы до краев.

– За нас, – сказал он, поднимая свой стакан, и осушил его залпом.

Я сделала один глоток, он снова налил себе.

– Допивай. Так ты радуешься встрече со своим мужем?

Я выпила все, и меня тут же затошнило.

Глаз еще раз наполнил мой стакан санджовезе.

– Еще один тост. За нас.

– За нас, – ответила я и икнула.

У меня закружилась голова, кухня закачалась передо мной вверх-вниз, а фигура Глаза мерцала. Он осушил бутылку и достал из буфета новую.

– Пей, – приказал он.

Меня разрывало от тошноты, но вместе с тем я ощутила странную легкость, какую-то смелость.

– Не буду.

– Что?

Я рассмеялась.

– Мне не нравится вино. Пейте сами.

Его лицо изменилось. В здоровом глазу отразилось искреннее удивление.

– Что ты сказала?

Я засмеялась еще громче.

– Сказала, что не пью вино. Вы что, оглохли?

Удивление в мгновение ока сменилось яростью, и он раздул ноздри, как бык перед атакой.

– Ах ты шлюха! – крикнул он и, вставая, схватил меня за волосы. Свободной рукой он ударил стаканом по моему рту и рассек губу. – Так что?

Дрожа, я открыла рот, и вино потекло внутрь.

– Еще один, – прорычал Глаз, не отпуская меня.

Не подчиниться было невозможно. Стакан за стаканом, потом я потеряла счет и начала терять сознание. Опустошив бутылку, он швырнул ее об стену, а я упала на стол и так и осталась лежать. Собрав последние силы, чтобы понять, что происходит, я попыталась подняться, но в итоге рухнула на пол. Я с трудом отвернула лицо, чтобы меня стошнило, и вдруг меня охватила боль – незнакомая, не та, что я чувствовала, когда заболела полиомиелитом. Но мысль была та же: я умерла. Я не могла ни двигаться, ни дышать, а холод пронизывал до костей. Я хотела только уснуть.

Уснуть.

Когда я снова открыла глаза, снаружи был день. Я лежала среди мокрых вонючих тряпок, с ногами, раскинутыми в стороны, полностью обессиленная, как будто действительно умерла и странным образом возродилась, но мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому. Я пошевелила головой, и это движение отозвалось острой болью, походившей на удары кузнеца по вискам. Одежда на мне была, но порванная, и можно сказать, что ее не было.

Это была моя комната на виа Сан-Джованни. Я различила шкаф, комод, изображения святых.

Глаз.

Он лежал с закрытыми глазами на кровати рядом со мной, голый. Но не спал.

– Ты знаешь, что если выпить так много, можно умереть? – прошептал он. – Но ты выжила.

Я промолчала. Он закурил сигарету.

– Должен поделиться с тобой одной маленькой тайной. Мы ведь муж и жена, верно? Между нами не может быть никаких секретов.

Он говорил своим мягким печальным голосом.

– Знаешь, там, в Абиссинии, я часто испытывал желание переспать с мертвой женщиной.

Меня накрыла очередная волна тошноты.

– Честно говоря, я не понимаю, откуда взялось это нелепое табу. Страсть и смерть – две основные силы, которые управляют человеком, Редента. Ты этого не знаешь, потому что ты несчастная дурочка. Но я знаю.

Он вздохнул и, казалось, рассеянно уставился куда-то за окно.

– Я хотел переспать с мертвой, но всегда себя сдерживал, не знаю почему. Ты бы видела, что творилось в Африке. Никто бы не возмутился.

Он повернулся ко мне, от его дыхания несло перегаром. Он поцеловал меня в лоб.

– Сегодня ночью это желание будто сбылось. Я в самом деле не мог бы выбрать себе лучшей жены, Редента.

Я боялась, что он снова набросится на меня, но он встал с кровати. Походил, шатаясь, по спальне, голый, грязный, с раздутым животом, как огромная жаба. Схватил бутылку с комода и приложился. Он так и не переставал пить.

– Редента. У нас будет ребенок. Ты калека, конечно, и дура, но родишь ребенка, достойного моего имени. Правда?

– Да, – ответила я.

Боль сверлила мне лоб, не давала дышать.

– Мальчика. – Он чеканил слова. – Я. Не. Хочу. Девочку.

Даже его здоровый глаз потускнел, и я едва могла отличить его от стеклянного. Потом одним рывком он схватил винтовку.

– Я скажу тебе кое-что. Слушай меня внимательно.

Я закрыла глаза. Все снова закружилось.

– Да.

– Это важно.

– Да.

– Если случайно у тебя родится девочка, слышишь? Если у тебя родится чертова девочка. Знаешь, что будет?

Он наставил на меня ружье, все еще голый.

– Бум! – прошептал он и в тот же миг выстрелил в зеркало шкафа, разбив его вдребезги.

Я закричала и прикрыла голову руками.

– Если родится девочка, я убью ее, Редента.

Мой взгляд затуманился.

– И ты знаешь, что это правда.

Конечно я знала, что это правда.

Глаз вышел из дома пьяный, как был, и отправился на службу. Я ворочалась в постели с разбитыми ребрами, а глаза никак не открывались. Проснулась я уже под вечер. С Божьей помощью мне удалось подняться на ноги, и я пробралась через тот беспорядок и грязь, которые устроил Глаз, пока я была у Фафины. Казалось, в этих комнатах жил не человек, а стадо диких зверей, терзающих друг друга. Я выбралась из дома с неотступной и тяжелой, как камень, мыслью. Это был не обычный страх – это был новый страх, который не касался меня, но зависел от меня, он не угрожал настоящему, а разрушал будущее. Все, что еще только может быть. Глаз убьет девочку: повесит ее на дереве, как пса, который смеялся, или выстрелит ей в лоб, или утопит в реке. Глаз убьет девочку, и я не могла думать ни о чем другом, и от этого у меня перехватывало дыхание.

Я пришла к Дзамбутену, все еще очень слабая, и постучала. Я только слышала о нем, но ни разу не видела и представляла себе здоровенного колдуна. Но дверь открыл невысокий худощавый человечек с обычным лицом, который не производил никакого впечатления.

– Я – дочь Адальджизы.

– Знаю. Проходите.

– Мне нужно найти способ не забеременеть.

Он не стал расспрашивать. Он сам предсказал мое злосчастие, поэтому не удивился моему виду.

– Это непростое дело, – ответил он. – Тело у вас, женщин, создано добрым Господом специально для того, чтобы рожать, и если нарушить этот механизм, все закончится плохо.

– Хуже, чем сейчас? Разве мне есть что терять?

– Вы можете потерять жизнь.

– Мне все равно. Скажите, что нужно сделать.

Это были те же самые слова, которые двадцать лет назад произнесла моя мать, чтобы дать мне жизнь.

– Хорошо.

Дзамбутен отправился к своим колбам. Смешал порошки, какую-то чертовщину, бог знает что, и вернулся с бутылью, в которой, казалось, была вода.

– Вам нужно пить полглотка утром, как только встанете. Если накануне вечером муж взял вас, выпейте полный глоток.

– Что это такое?

– «Вода кузнеца». Свинец.

Я попробовала: на вкус это была обычная вода, без малейшего неприятного привкуса.

– Как закончится бутылка, закончится и лечение. И помните, что это сильный яд и вы почувствуете недомогание.

– Не беспокойтесь. И спасибо.

Дома я сменила постельное белье, подмела, вымыла полы. Старательно протерла голову негритянки, которая за несколько недель покрылась пылью, убрала нашу комнату как полагается и стала ждать мужа.

На следующее утро я выпила полный глоток «воды кузнеца» и пошла попрощаться с Викторией, которая уезжала во Флоренцию.

– Боже мой, Редента. Что с тобой случилось?

– Ничего. Мне нездоровится.

– Поехали со мной во Флоренцию. Мы никому не скажем.

Я покачала головой.

– Оставь это. Даже не думай.

– У меня болит душа за тебя, – прошептала она. – Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Твое счастье – мое счастье, нет никакой разницы.

Марианна тоже пришла.

– Нам пора, идем!

Мы проводили Викторию до автобуса и, перед тем как она села, крепко обнялись, с горечью, будто не хотели расставаться.

И у меня появилось ясное, как день, предчувствие, что все втроем мы больше никогда не увидимся.