Весна только-только начиналась, когда автобус, на котором Фафина ехала во Флоренцию, чтобы передать Виктории свои медицинские инструменты, оставшиеся без дела, сорвался с моста в Рокка-Сан-Кашано. Злые языки клеветали, будто Фафина ехала к своему любовнику, одному из многих, что были у нее, но мы не обращали внимания на эти сплетни. Все рухнули вниз, в реку, с тридцатиметровой высоты.

На повозках, запряженных ослами, людей вытаскивали с обрыва. Некоторых нашли живыми – ранеными или искалеченными, и Фафина, с ее железным здоровьем, оказалась среди них. Ее положили в больницу в Форли, три дня она провела в беспамятстве, затем пришла в себя и мало-помалу начала говорить и рассуждать как прежде. Но ноги ее больше не слушались.

Мы узнавали, что с ней, от доктора Серри Пини, который навещал ее, и мать, охваченная тревогой, сказала, что мы тоже должны повидаться с ней. В воскресенье мы сели в автобус – я, она и Марианна. Причина поездки была печальной, но я радовалась, потому что в последнее время почти не выходила из дома. Все из-за головных болей Глаза, которые не давали ему покоя. Приходилось запирать ставни и двери изнутри, и так могли пройти три-четыре дня, в темноте и в тишине. Я сидела на кухне, не зная, день на дворе или ночь. Глаз решал, когда ночь, а когда день. Я пыталась следить за ударами Большого колокола, но вскоре сбивалась со счета. Я приносила ему еду и воду, меняла его мокрые от пота простыни. Иногда подходила к окну, стараясь разглядеть сквозь щели в ставнях, что происходит снаружи. Ничего не происходило.

Мы приехали в больницу уже к полудню, когда медсестры разносили обед больным. Мать пробормотала:

– Я тоже хочу лечь в больницу. Здесь, похоже, еда лучше, чем у нас.

Затем она спросила о Фафине.

Ее положили в другое отделение, не туда, где я лежала с полиомиелитом, но я сразу узнала палаты и коридоры, изображения дуче, лестницу, по которой Бруно помогал мне подниматься. Я почувствовала тоску, потому что ушедшие времена, даже самые плохие, вспоминаются с сожалением, особенно если те, что наступили позже, оказались еще хуже.

Медсестра проводила нас в палату Фафины. Она лежала в постели с перекошенным ртом, будто проглотила ложку навоза.

– Как вы, мама?

– Да так. Не могу дождаться, когда помру.

– Беды, как столы в трактире, всегда наготове, – ответила моя мать. – Поблагодарите лучше Богородицу, что она сотворила для вас чудо.

– Какое еще чудо? Лучше бы уж я лежала в гробу, чем здесь.

– Не говорите так даже в шутку.

Мать перечислила имена и фамилии погибших в аварии, а также вдов и сирот, которые едва сводят концы с концами. Фафина безучастно слушала, закатив глаза к потолку.

– А как мои сироты? – спросила она в конце.

– С ними все хорошо. Их отправили в приют.

– А доктор Серри Пини?

– Он уже нашел другую медсестру. Не волнуйтесь, будьте спокойны, все идет своим чередом.

Но именно этого Фафина и не могла вынести: что жизнь продолжалась даже без нее.

– Я не свожу счеты с жизнью лишь потому, что должна получить страховку, – сказала она. – И я знаю, эти деньги вам не помешают.

Она закрыла глаза, будто умерла, и не открыла рта, пока мы не ушли.

Через две недели ее, парализованную, отправили домой, и нужно было найти кого-то, кто бы присматривал за ней. Многие охотно предлагали свою помощь – в Кастрокаро ее любили, она же хотела кого-нибудь из семьи. Но мать работала на реке, Виктория была во Флоренции, Марианна брезговала подтирать старухе зад, и никто не знал, как быть.

– Редента, и точка, – отрезала Фафина.

– Редента? – воскликнула моя мать. – Одна калека будет присматривать за другой? Не смешите меня!

– Счастливая ты, раз еще можешь смеяться. Пришли мне Реденту, и хватит разговоров.

Отец поговорил с Глазом, сказал ему, что Фафина, конечно, злая на язык, но все-таки она всегда помогала им и нельзя оставить ее умирать вот так. Возможно, его беспокоила та история с негритянской девочкой, поэтому он постарался смягчить его и убедить. Глазу тогда было чем заняться: в Форли шли протесты, с фронта продолжали прибывать гробы с погибшими солдатами, и город заполнился беженцами из-за воздушных налетов. Внезапно дуче все разлюбили, и Глаз вызвал чернорубашечников, чтобы навести порядок, но и сам был завален делами.

– Поступайте, как хочет эта старая стерва, – ответил он. – И надеюсь, она скоро сдохнет.

– Конечно, конечно.

Я пошла пожить к Фафине. Дом не изменился с тех пор, как мы жили там с Викторией, но теперь, опустевший, без криков и шума сирот, без нашей с Бруно беготни на кухню, он уже не казался прежним. Именно люди, а не мебель, наполняют дом жизнью. Уходя, люди оставляют свой след, и жить там становится невыносимо не из-за их отсутствия, а скорее из-за их присутствия. Бруно был везде: в кровати маленькой комнаты, где мы спали, обнявшись от холода. За кухонным столом, где он пытался научить меня говорить. Он был в тарелках, из которых мы ели каждый день, потом мыли их, вытирали и снова ели. Был в моей уверенности, что я давно все знаю о нем, а он – обо мне. Несмотря на все, что произошло, несмотря на обиды и поступки, которые невозможно понять или простить, Бруно был единственным моим убежищем, где находили покой мои мысли.

К Фафине без конца приходили люди. Они садились возле кровати и слушали ее рассказы о больных и привидениях, о Маргарите, бросившейся с башни, или о Мадзапегуле – ее самая любимая история. К вечеру люди расходились по домам, тогда я причесывала ее, мыла, обтирая ее ноги и грудь тряпицей, даже если она сопротивлялась, и она лежала в постели недовольная и недвижимая, как мраморная статуя, и, вспоминая аварию, ворчала, что, если бы этот проклятый водитель не умер, она бы сама наняла убийцу, чтобы его прикончить. Она бы отправила моего мужа Глаза, который получал удовольствие от убийств и мучений людей, громко восклицала она.

Я спешила закрыть окна, чтоб никто ее не услышал.

– Бабушка, что вы говорите?

– Говорю, что он фашистский Иуда и палач, такой же, как глупый развратник твой отец. Вечером я молюсь Богородице, чтобы у этой собаки ослеп и второй глаз.

– Бабушка, отдыхайте.

– Я вижу мужчин с первого взгляда, девочка. Вот почему я просила прислать тебя сюда ко мне: чтобы ты передохну́ла. Но я скоро умру, и когда будет поздно, когда твоя мать будет оплакивать тебя на кладбище вместе с твоими умершими братьями и сестрой, тогда ей станет стыдно, что она выдала тебя за этого преступника.

Я перекрестилась, решив, что после аварии Фафина лишилась рассудка и говорит все, что взбредет ей в голову, не думая.

– Ты кончишь как Тилья. Увидите, права ли я.

Тилья – та молодая девушка, которая должна была выйти замуж за парня по прозвищу Император, но накануне вечером он застал ее с другим мужчиной и перерезал ей горло.

– Но она же была распутной. А что ему оставалось делать?

– Ты не знаешь, что произошло, а я знаю. Император заполучил Тилью, купив ее. Она уже была обручена, но была такой красивой, что он захотел ее и забрал себе. Императором его называли, потому что он был богат как Крёз и владел землями, доходившими до горы Поджоло и Ориоло-деи-Фичи. Он купил пятьдесят лошадей, десять тракторов «Ламборгини» и мельницу. Представь, неужели он не мог бы купить себе жену?! Ей пришлось согласиться, потому что деньги могут даже заставить воду течь в гору. Тогда начали готовить праздник, платье и приданое, но перед свадьбой ей захотелось попрощаться со своим любимым, и она назначила ему встречу на персиковом поле за Тарасконе. А встретившись с ним, она не устояла и поцеловала его, а он, у которого текла не вода, а кровь в жилах, сделал все остальное. Какой-то злопыхатель увидел их и поспешил доложить Императору. Понятно тебе?

Она закашлялась, и я принесла ей стакан воды, но она захотела вина. Всего глоток, но обязательно санджовезе.

– Император сам свежевал своих животных, и делал это ловко. Он схватил нож, вонзил ей в шею и с презрением рассек ее прямо до груди. Затем ждал, пока она истечет кровью.

У меня мелькнула мысль, что Фафина права и меня ждет та же участь.

Когда Глаз приходил со службы, он приказывал мне раздеться догола и ласково гладил меня по голове, как довольный хозяин гладит свою собаку, вернувшуюся с охоты с фазаном в зубах. Потом аккуратно раскладывал свои инструменты в ряд. Один только их вид вызывал у меня ужас, и это придавало ему еще больше самодовольства. Он улыбался, и я еще надеялась, что он передумает, но он мягким голосом велел мне лечь в кровать и отодвинуть руками мою дурную ногу как можно шире. Затем он приближал лицо, чтобы лучше видеть, так что я чувствовала на себе его дыхание. Я закрывала глаза.

– Смотри, Редента, – его голос становился ледяным.

Я слушалась, и он показывал мне вязальную спицу, потому что обычно начинал с нее. Он перебирал ее в своих красивых, белых и тонких пальцах, а потом вставлял, пока боль не становилась нестерпимой. Ему нравилось слушать мои крики, как ночь разрывается в моих слезах. Если я сопротивлялась, он давил сильнее, оживлялся и покрывался потом. Его здоровый глаз загорался свирепым блеском, а другой оставался тусклым и безжизненным. Потом он развязывал штаны и одной рукой возился в них внизу, но я не могла видеть ясно, потому что от одного взгляда на него меня начинало тошнить. Я смотрела на голову негритянки, пока он хрипел и стонал, словно в каком-то извращенном плаче. В конце концов ему надоедало и это и он брал винтовку – свое любимое орудие пыток, ведь именно тогда весь мой страх взрывался.

– Повернись.

Я ложилась на живот.

– Ты готова?

Я молчала.

– Ты готова, проклятая шлюха? – орал он.

Я плакала, перестав сдерживать страх и стыд.

– Да.

Он заталкивал в меня ствол винтовки и, пока я молила его о пощаде, считал: три, два, один – и нажимал на курок, смеясь во все горло, видя, что я задыхаюсь от ужаса. И тогда я поняла, что страх не поддается контролю, его нельзя подчинить. Я не боялась смерти – наоборот, я была бы счастлива расстаться с жизнью. Но сама того не желая, я боялась. Как плачущий младенец или собака, изнывающая от жажды, я не могла перестать кричать, выть и умолять его о пощаде. Тогда он раздевался и наваливался на меня. Ему хотелось, чтобы я кричала, но у меня больше не оставалось сил. Я молилась святому Роху и Пресвятой Богородице Цветов, чтобы это скорее закончилось. И тут же мне становилось стыдно думать о святых в такие моменты. Я смотрела на Глаза, как он впивался зубами в мое плечо или грудь, а когда текла кровь, он смягчался и одновременно возбуждался. И в этом мучении, которое почти вызывало сострадание, он кричал и наконец успокаивался. Улыбался мне, спокойный и довольный, и шептал тихим, как дыхание, голосом: «Умница. Ты хорошая жена, Редента».

После этого он лежал на кровати, словно святая Тереза в экстазе, и шептал, что скоро у нас будет сын – хороший мальчик, фашист.

– Все в Кастрокаро окаменели от потрясения, потому что Император считался добрым и честным человеком, – вспоминала Фафина, – и никто не мог представить, что его любовь могла довести его до такого. – Она допила санджовезе. – Нас с Серри Пини позвали сразу. Я видела много смертей, Редента, но такое выходило за пределы милосердия Христова. Доктор зашил ее прямо там, на персиковом поле, мы погрузили ее в телегу и отвезли домой к родителям. На кровати лежала ее красивая свадебная фата, выглаженная и готовая к церемонии.

Но она так никогда ее и не надела.