Свадьба состоялась пятнадцатого сентября 1942 года, в праздник Богородицы Семи Скорбей. Отец с важным видом подвел меня к алтарю, и я заметила в его глазах выражение, которого раньше не видела: толику гордости за меня. Я смутилась, потому что не привыкла, чтобы кто-то возлагал на меня надежды, доверял или гордился мной. Я даже не осмеливалась взглянуть на отца и только надеялась, что священник побыстрее управится. Мать и сестры, с завитыми локонами и надушенные одеколоном, сидели в первом ряду и плакали, как подрезанные лозы. Второй раз за год с небольшим Глаз стоял у алтаря с одной из нас и клялся любить и почитать и ту и другую до конца жизни. Но сегодня он говорил не за кого-то, а за себя. И за меня. На скамьях кастрокарцы, которые все еще не могли в это поверить, шептались друг с другом, и мне казалось, я слышу, что они говорят.

– Может, она и злосчастная, но уж точно неплохо устроилась.

– Да. Именно.

– И что он в ней нашел?

– Кто его знает. Святой Антоний влюбился в свинью.

– Но она ведь и не дурнушка.

– Вот то-то и оно.

– Бедняжка.

– Сидите тихо, из-за вас службу не слышно! – прогремела Фафина, хотя священник говорил на латыни и никто все равно ничего не понимал.

Все умолкли.

Войдя в церковь, моя мать захотела меня обнять, что случалось крайне редко.

– Ты выглядишь просто прекрасно, Редента.

Она поправила мне фату на плечах и разгладила платье спереди. Оно было очень длинным, скрывающим мою дурную ногу, и роскошным – в кружевах и жемчугах. По счастливой случайности Фафине удалось достать его от пациентки доктора Серри Пини, которая умерла всего за день до своей свадьбы. Мать была безмерно счастлива.

– Ты только взгляни на эту красоту, – говорила она, размахивая блестящим шелком у меня под носом. – В этот раз нам не за что будет краснеть.

Я вспомнила предупреждение Клелии: нельзя выходить замуж с фатой несчастной невесты. И поделилась своими мыслями с матерью.

– Ну и что? Откуда ты знаешь, что она была несчастна? Она собиралась замуж, а женщины, которые выходят замуж, всегда счастливы.

– Но она же умерла.

– Мертвые вовсе не несчастны. Мертвым лучше, чем живым, поверь мне.

Я наблюдала за Глазом. Он был в форме чернорубашечников, с медалями на груди, несколькими серебряными и золотой – особенно заметной, полученной после потери глаза. Он выглядел величественно и слушал священника со спокойным и уверенным выражением лица. Когда пришло время обмена кольцами, я своей искалеченной рукой никак не могла надеть ему обручальное кольцо. Он разозлился, но, возможно, мне это показалось. Забрал кольцо у меня и надел сам. Затем улыбнулся своей красивой улыбкой, и нас объявили мужем и женой.

Обед состоялся в доме Верита́. После супа с лапшой, цесарки и пудинга по-английски синьор Верита́ взял гармонь, и мы пошли на двор.

Виктория и Марианна танцевали с сиротами, Глаз пригласил меня, и я исполнила с ним первый и последний вальс в своей жизни, спотыкаясь и сбиваясь с ритма. Он, похоже, не придавал этому значения, но почти сразу устал и отошел курить с отцом в угол. Среди гостей были родственники, крестьяне с ослиными мордами, загорелой кожей, сломанными зубами и сгорбленными спинами. Я была заворожена красивым четким профилем Глаза и вдруг вспомнила Бруно.

Он погиб. Это меня утешило.

Теперь гости веселились, потому что после танцев Верита́ принесли сладкое вино каньина, чтобы макать в него ломтики кекса чамбелла, и даже у Фафины, которая весь день сидела с кислым лицом, улучшилось настроение.

– Вы одна выпили почти всю бутылку вина, мама, – заметила моя мать.

– Но не я же его выпила, а чамбелла.

И снова все засмеялись. Только Глаз оставался невозмутимым. Он тоже пил, но не смешивался с веселой толпой остальных. Он оглядывался вокруг, как будто искал кого-то и не находил или беспокоился о чем-то. Наверняка он научился вести себя так в Африке. Я снова почувствовала себя в безопасности.

Потом Верита́ загадал загадку, как это принято на праздниках.

– Итак, слушайте. «Дамы, угадайте предмет, каким я владею. Хотите, отдам вам то, что имею. Но знайте: у этой вещицы есть недостаток – когда вошел кончик, войдет и остаток». Что это?

Люди снова громко засмеялись, а женщины хохотали громче всех. Моя мать держалась руками за живот и всхлипывала от смеха. Глаз слегка приподнял уголки губ.

– Что это?

– Как что? Это же просто!

– Скажите нам!

– Да это же иголка с ниткой!

И опять все сложились пополам от смеха.

– А вы знаете загадку архиепископа Тренто? – спросила Фафина, как только все успокоились.

– Нет.

– Слушайте внимательно: «Архиепископ приехал из Тренто и страшную штучку привез зачем-то: складывает, потом выпрямляет, но только когда течет – применяет». Что это?

Все расхохотались безудержно до слез. Я уже думала, синьоре Верита́ станет плохо.

– Эта – просто замечательная.

– Ну и что это такое?

– Ой, мы не знаем.

И вдруг Глаз тоже засмеялся. Его смех раскатился как гром, а широко открытый стеклянный глаз смотрел на нас. Никто никогда не видел, чтобы он смеялся, и люди, охваченные беспокойством, машинально притихли, прислушиваясь к эху его раскатистого смеха. И так же внезапно, как и начался, смех оборвался.

– Это зонт, – произнес он в наступившей ледяной тишине.

– Да, – кивнула Фафина.

– Теперь нам пора. – Глаз повернулся ко мне.

Праздник еще не закончился, но никто не осмелился возразить.

Наш дом был на улице Сан-Джованни-алле-Мурате, в верхней части города, между Большим колоколом и лесом вокруг крепости, где в детстве мы играли с Бруно. Глаз вошел первым: если в новый дом первой зайдет женщина – это считается плохой приметой. Я последовала за ним. Мы молча прошли через кухню в спальню. Теперь остались только мы: жена и муж. Откладывать было уже невозможно. Меня терзали смешанные чувства нетерпения и страха. Я никак не могла поверить, что все это происходит со мной, а не с какой-то незнакомой мне девушкой, совершенно на меня непохожей. Я ни к чему не была готова, но собралась с духом, подумав, что так бывает у всех. И что, как говорится в пословице, брак – словно смерть, никто не бывает к ней готов.

Глаз снял феску и наконец заговорил со мной:

– Ты моя жена, а я твой муж: я научу тебя всему, что тебе нужно знать. Разденься передо мной без стыда.

Он сказал это так нежно, что мое смятение на мгновение улеглось. Я расстегнула шелковое платье, сняла его и положила на стул рядом с кроватью, пока он продолжал смотреть на меня. Все было так, как должно было быть. Я пылала от стыда, но знала, что рано или поздно, когда придет доверие, стыд пройдет. Я осталась в трусах и лифчике.

– Догола, Редента, – повторил он завораживающим тоном.

Я повиновалась. Он смотрел на мою покалеченную ногу, похожую на искривленную ветку. Но это его, казалось, не оттолкнуло, наоборот, в его здоровом глазу я ясно видела мужскую страсть.

– Умница. Теперь ложись в кровать.

Он ушел в другую комнату, а мой взгляд упал на свадебную фату. Какой была та девушка, что умерла накануне своей свадьбы, счастливой или несчастной? Она, безусловно, была богатой – судя по платью, молодой и влюбленной. Скорее всего, она умерла внезапно, иначе платье не успели бы сшить. И конечно, она была счастлива, ведь когда начинается несчастье? Когда мы осознаем его. И она осознала свою трагедию уже в самом конце, после того, как все случилось. Я натянула теплое одеяло до подбородка, затем услышала, как открылась дверь спальни и шаги в темноте. Глаз зажег керосиновую лампу, он стоял передо мной голый.

– Смотри на меня, – тихо произнес он своим спокойным, но не терпящим возражений голосом.

Его нагота производила впечатление, она не имела ничего общего с худым костлявым телом Бруно, которое было так легко обнимать тогда, на праздник святого Роха. Глаз был сплошной массой мяса и мускулов, как огромный бык, с большим животом, незаметным под формой, и полной, лоснящейся от пота грудью, как у кастрированного петуха. Я подумала, что все женщины Кастрокаро отдали бы что угодно, лишь бы оказаться на моем месте – рядом с таким мужчиной. Но страх не утихал. Я закрыла глаза, и он лег в постель. Брак – как смерть, сказала я себе.

Я почувствовала на себе его вес и боль, словно меня режут, будто острое стекло прорезало ту часть моего тела, о существовании которой я даже не подозревала, будто что-то маленькое, глубокое и темное внутри меня разорвалось на куски. Глаз продолжал и продолжал еще какое-то время, которое мне показалось вечностью, но так и должно быть, это правильно. Это было его время, которое нельзя было прерывать. Глаз хрипел и кряхтел, не останавливаясь, вдавливая меня в матрас. Вдруг он сжал мою грудь так, что я закричала, но он не отпустил, наоборот, сжал еще сильнее, пока не разразился яростным, пробивающим стены криком. И только тогда он успокоился, рухнув на другую сторону кровати. Его голубой глаз остановился на простынях.

– Значит, неправда, что тебя обесчестили.

Все вокруг было в крови. Я боялась, что секрет Бруно откроется, поэтому прошептала:

– Не знаю.

Я думала, он рассердится из-за моей глупости, но он только улыбнулся ясной колкой улыбкой, потушил лампу и уснул.

Он вышел из дома, когда Большой колокол пробил семь, и отправился на службу. Я поднялась, чувствуя боль во всем теле, и поменяла простыни.

К полудню пришла мать. Увидев грязное белье в углу кухни, она, чуть не плача от радости, вывесила его за окно, чтобы все могли видеть мою кровь.