Марианна родила ранним утром в конце августа в доме Верита́. Все прошло быстро и легко, и она осталась свежей как роза.

– Родилась в рубашке, под защитой Богородицы, – объявила Фафина, выходя из спальни. – У этой девочки будут удача, здоровье и дар исцелять больных.

– Так это девочка? – спросила мать, хотя прекрасно знала, что так и будет, ведь она хорошо помнила пророчество Дзамбутена: «Вы будете рожать дочерей, и ваши дочери тоже».

– Выбирайте имя, – сказала бабушка, – ее нужно крестить.

Марианна лежала, прижимая новорожденную к груди, а хозяйка обмахивала ее веером. Сестра выглядела красивой и довольной, будто вовсе не рожала.

– Назовем ее Аидой, – предложила она, потому что у Верита́ каждый день слушала эту оперу по радио.

– Что за Аида? Где найти святую с таким именем? – возразила мать.

– Тогда пусть будет Катерина, – предложил дон Феррони, который пришел в гости. – Ее покровительницей станет святая Екатерина Сиенская, защитница «Маленьких итальянок».

Вперед вышел Верита́-старший.

– Сегодня ведь день святой Розы. Значит, так ее и надо назвать.

Родственники согласились, и девочку назвали Розой.

Днем, когда отец узнал, что родилась девочка, его охватило такое бешенство, что он чуть из кожи не вылез. Вне себя от ярости, он побежал к дому Дзамбутена и сел за деревянный стол среди толстых книг и колб.

– А теперь скажите мне, почему моя жена, а теперь и мои дочери рожают только девочек?

– Это астрология, – ответил он. – И чары, которых потребовала ваша жена, чтобы родить живых детей.

– Да кто ее просил о чарах?! На кой черт нужны все эти дьявольские девчонки!

Дзамбутен пожал плечами.

– А что мне сделать, если я хочу внука, а не внучку?

– Ничего, Примо. Если ваши дочери когда-нибудь будут рожать, они родят только девочек. Смиритесь.

Отец пришел домой в ярости и рассказал матери о Дзамбутене. Накинулся на нее, что она ведьма и сука и что она прокляла их род и пусть бы сдохли и она, и все эти проклятые женщины. Говорил, что женщины погубили мир, и первая из них – она, которая едва не убила его в саду в Тарасконе. Мать подскочила как ужаленная и закричала в ответ, чтобы он тогда убирался к той шлюхе из Форли, которую он обрюхатил, если она ему больше по душе, или отправлялся в бордель «Борго-Пиано».

– И пойду! – крикнул он и, хлопнув дверью, вышел из дома.

Но самое унизительное ждало его впереди. На следующий день отец, как обычно, пригласил Глаза домой и сообщил, что малышка родилась и ее назвали Розой. Глаз хмуро уставился на него.

– Роза?

– Роза.

– А кто выбрал это имя?

– Откуда мне знать.

Глаз помолчал немного.

– Роза, как мама дуче, – попытался отец.

– Или, может, как Роза Люксембург?

Он говорил своим обычным спокойным тоном, но в голосе звучал едва сдерживаемый яд.

– Кто?

– Ты в своем уме? В Равенне коммунисты называют своих дочерей таким именем. Даже дети об этом знают.

Отец покраснел, как будто его поймали на краже у слепого. Глаз повысил голос.

– За кого ты меня сосватал, что это за спектакль? – выкрикнул он.

– Ни за кого, не волнуйся.

– Да, Примо. Ты сосватал, да!

Глаз захлопнул дверь, даже не попрощавшись, раздраженный как никогда, а отец проклял и Марианну, и ее ребенка, и все остальное.

Как раз в этот момент постучала Фафина, пришедшая к матери.

– Я принесла одежонку Розине. А где Адальджиза?

– В аду, вот где она.

– Боже мой, какие вы все нервные, – миролюбиво заметила Фафина. – Только что встретила на лестнице вашего друга, он был в сильном раздражении. Что случилось?

– Вы меня спрашиваете? Я ведь не его отец-духовник.

– Ну да, вам своих секретов хватает, – резко, точно капкан захлопнулся, ответила она.

– Не понимаю, о чем вы.

– Подите-ка сюда: хочу рассказать вам кое-что, о чем Адальджизе лучше не знать.

Я была в комнате и все слышала, но они не обращали на меня внимания. Я была невидима, как мои умершие братья и сестра: именно поэтому, сама того не желая, я всегда узнавала гораздо больше, чем хотелось бы.

– Вчера вечером я дежурила у одного покойника в Терра-дель-Соле. У отца Лучано, которого называют Усло́н, бедняга. Вы его знаете, да?

– Нет, – прошипел отец.

– Да ну! Вы же вместе служили в Африке. Он так много о вас рассказывал.

– И что он сказал?

– Рассказал мне, как вы познакомились с Глазом.

Отец что-то пробормотал, но она продолжила:

– В Абиссинии вам было хорошо. После войны вы, солдаты, жили как императоры Африки, наслаждаясь славой, привилегиями победителей, и гордились тем, что приручили черных. Это правда?

– Ну и что? Ради империи мы рисковали жизнями.

– Молодцы. Но была одна проблема, по словам Усло́на, – женщины.

– Какие женщины?

– Не придуривайтесь.

Отец вспылил:

– Да, женщины! Женщин нам не хватало. Вы даже представить себе не можете, что значит быть там днем и ночью без всякой разрядки. Солдаты уже ни на что не годились, и творилось такое, о чем мне стыдно даже вспоминать: я собственными глазами видел, как солдаты совокуплялись с козами или ослами, а иногда даже друг с другом – мужчины с мужчинами – в сортирах казарм. Мне тоже следовало так поступить?

– Если бы это зависело от меня, я бы не сомневалась, как с вами поступить. Отрезала бы вам то самое место, которое вы не можете удержать в штанах, и бросила бы его свиньям.

– Что вы можете знать? Именно оно управляет головой. Вот почему у вас, женщин, мозги не работают.

Послышался шум отодвигаемых стульев, на мгновение я подумала, что они дерутся. Но тут же поняла, что отец схватил бутылку и налил себе вина.

– Дуче лично, – продолжал он, – был так озабочен, что отправил из итальянских борделей в Африку корабль с десятью тысячами шлюх! Но нас были сотни тысяч, черт подери, и что я должен был делать? Сами мне скажите, вы-то уж хорошо знаете мужчин.

– Нет нужды. Вам уже все сказал ваш друг Глаз.

И Фафина припомнила отцу одну историю. Рассказала, как он, будучи уже на пределе, решил купить негритянку для утоления своих потребностей и стал расспрашивать окружающих, кто занимается торговлей женщинами. Ему указали на одного чернорубашечника из административного центра Арада – красивого высокого мужчину с хорошими манерами, которого тогда еще звали Амедео и оба глаза у него были здоровы. Он отвез отца в деревню, где солдат-аскари охранял сирот войны в огороженном лагере, мальчиков отдельно от девочек, и дал ему выбрать. «Лучше бери ту, которая еще не может рожать, – посоветовал Глаз, – потому что если она случайно забеременеет, это опорочит тебя». Отец приглядел себе девочку лет двенадцати, у которой было четыре сестры. Она стоила двести талеров плюс «право пользования» для Глаза: один день она принадлежала ему, а другой – Глазу. Двести талеров – внушительная сумма, но выхода не было, и потому скрепя сердце он достал деньги и отвел негритянскую девочку в казарму.

Пока Фафина рассказывала эту историю, отец молчал, что было на него не похоже. Ему, разумеется, было ясно, что теперь эта старая ведьма могла его шантажировать, ведь если мать узнает, в доме не будет ни мира, ни покоя. Поэтому он позволил ей договорить.

– Так все и было, верно? Вы с Глазом неизвестно сколько времени пользовались девочкой, которая вам в дочери годилась.

– И сейчас вы болтаете, лишь бы воздух сотрясать, – возразил он. – Там женщины совсем не такие, как у нас: моя негритянка выглядела как взрослая девушка и не строила из себя важную особу, как вы, итальянки. Бедняжка была послушна и покорна, как кролик. Она радовалась тому, что накормлена, напоена и ни в чем не нуждалась. Ни в чем!

– Потом Усло́н вернулся на родину, поэтому не знает, чем все закончилось с девочкой. Не осталась ли у вас в Африке женщина на содержании?

– Да идите вы к черту!

На мгновение повисла тишина, и он продолжил:

– Чтобы хоть как-то вернуть те деньги, что она мне стоила, я за талер отдавал ее любому, кто хотел. Все начали ею пользоваться, и через месяц-два она подхватила сифилис. Она вся покрылась язвами, словно больная скотина, и через пару недель умерла. Прощай негритянка, прощай деньги.

– Господь смилостивился над бедным созданием, – заявила бабушка. – А теперь постарайтесь вести себя прилично, потому что если мне вздумается, я расскажу эту прекрасную историю Адальджизе. И тогда…

– Кажется, вы упомянули мое имя, – сказала мать, открывая дверь.

– Именно так, – с радостной улыбкой ответила Фафина. – Я просила твоего Примо дать тебе пару монет, чтобы купить игрушку для Розины.

Он вынул из кармана пять лир.

– Вы ведь не собираетесь никуда выходить сегодня, Примо? В такую жару лучше остаться дома, провести вечер с женой.

Отец пробормотал сквозь зубы проклятие и ушел в спальню.

Через несколько недель пришло два письма. Они оба вызвали у меня одинаковое чувство – тоску, но одно казалось нежным и утешительным, а другое – тягостным.

Первое письмо пришло от Виктории. Она узнала о рождении ребенка, поздравляла Марианну и желала, чтобы Роза выросла доброй, здоровой и умной девочкой. Она надеялась приехать к нам домой на Рождество и рассказывала, так, как только она умеет, о своей жизни и о Флоренции, восхищаясь ее словно нарисованной красотой. Она много училась, и я знала, даже если она из скромности не упоминала об этом, что Виктория наверняка была лучшей ученицей и однажды станет медсестрой, которая превзойдет даже Фафину.

Второе письмо было от Бруно. Бабушка принесла его мне, снова тайком.

– Бруно ушел с Эммануилом, – объявила она.

Так говорили в Кастрокаро, когда кто-нибудь уходил на фронт. У меня кольнуло в животе.

– Куда?

– В Россию.

Письмо пришло из места под названием Сталино, как и послания от Аурелио, каракули Бруно были исчерканы цензурой. Он сообщал, что уехал летом и даже представить не мог, что дорога займет столько недель. Все, что он пережил по пути, обещал рассказать лично, когда вернется: на бумаге этого не передать. Он упомянул, что, добравшись эшелоном до Венгрии, они отправились маршем, чтобы соединиться с немецкой танковой дивизией на берегу Днепра. Шли месяц тысячу километров, проходя по тридцать километров за день, по грязи и под дождем, неся на себе пятьдесят килограммов груза. По сравнению с той грязью, которую он таскал в Болге, это было сущим пустяком. У некоторых, когда они вечером снимали сапоги, ноги были в крови, поднималась высокая температура или от усталости ломило спину. У него же не болело ничего и не было ни единой царапины, так что Фафина могла быть спокойна. Еще он писал, что видел много интересного: разные земли, людей с удивительными и неожиданными качествами, не говоря уже о языках. Понимать было трудно не только русских и немцев, но даже итальянцев, потому что каждый называл вещи по-своему, но в конце концов они как-то умудрялись объясняться. И они добрались до деревни Петриковка, где одержали победу в сражении и захватили пленных, которые, по его словам, оказались храбрыми людьми (здесь было зачеркнуто цензурой, но все равно понятно). Бруно пытался разговаривать с этими русскими в лохмотьях, выучив слова «холодно» и «снег», потому что температура доходила до минус пятнадцати. Но пусть Фафина не волнуется: мороз сухой и даже почти приятный, и он хорошо себя чувствует. Война временно приостановилась из-за плохой погоды, к тому же он не на передовой, а охраняет пленных. Бруно просил ничего ему не посылать, потому что хлеб дорогой и нужнее нам, чем ему. Он писал, что нужно держаться и не унывать, потому что обязательно все наладится. Спрашивал, как у нас дела, и передавал большой привет Адальджизе, девочкам (тут я вздрогнула) и сиротам.

Фафина сложила письмо и убрала его в конверт.

– Он жив, это уже хорошо.

Я вспомнила возлюбленную Бруно – благородную девушку, которая танцевала с ним на танцевальном вечере «Последнее танго». Красивая, очевидно богатая и, казалось, счастливая. Но теперь она страдает так же, как и мы, а может, и больше. Ведь именно в несчастьях Христос уравнивает нас. А одно несчастье перевешивает сотню радостей.

Бабушка направилась к двери, но перед тем как выйти, остановилась:

– Послушай. Я знаю, ты любишь Бруно, а он любит тебя.

– Да.

– Всегда помни: он любит тебя. Часто все не так, как кажется.

Я хотела спросить ее еще о многом, но не стала. Оставила этот разговор, как и другие, которые касались Бруно и не давали мне покоя, незавершенным. Без ответа.