В Страстную пятницу 1941 года выпал снег. Такое в апреле было невиданным, и мы все восприняли это как знак дьявола. К Пасхе снег растаял, но воздух оставался ледяным, и почки на деревьях подморозило. После службы синьоры Верита́ пригласили нас на обед, и мужчины под конец завели разговор о войне. Отец хвалил Муссолини, альянс Оси и Королевскую армию, а Верита́ некоторое время молчал, затем осушил стакан и заявил:

– Бедные мы люди с жалким неудачником во главе.

Отец прищурился, будто не расслышал. Мы, женщины, молча переглянулись.

– Не понял?

– Все ты понял. Мы проиграем эту войну. Войну не начинают со слюнтяями и пустословами.

– Так, да? – возмутился отец. – Генерал Роммель, значит, слюнтяй? Африканский корпус – пустословы?

– Роммель – это Роммель, а мы – это мы, – спокойно заметил Верита́.

Отец повысил голос:

– Мы самая доблестная армия в мире.

– На одной лишь доблести далеко не уедешь. Нужны пушки, пулеметы и танки.

– Доблесть ведет к победе.

– А без оружия – к смерти.

Синьора Верита́ сказала, что разговоры об умерших в день Светлого Воскресения оскорбляют Христа, и подала к ликеру альбана печенье скроккаденти. Мы выпили за Воскресение Христа – отец с кислым лицом, затем попрощались и пошли домой. Синьора Верита́ подарила нам сыр сквакерон и четыре большие палки колбасы, которые мать быстро положила в авоську, рассыпаясь в благодарностях.

– Видишь, мы роднимся с коммунистом, – прошипел отец, как только мы вышли во двор.

– И ладно.

– Что?

– Помолчи! Они ведь нас кормят! – рявкнула она.

– Это дуче нас кормит, обезьяна ты несчастная.

– Ты что, не понял? Молчи.

Отец отвык, что кто-то мог иметь взгляды, отличные от его, потому что коммунисты исчезли из Кастрокаро и теперь он общался только с членами партии. Прежде всего с Глазом, который был самым рьяным фашистом из всех.

Он командовал легионом Бенито Муссолини в Форли, и с отцом они стали неразлучны, как святой Рох и его пес. По воскресеньям Глаз приходил к нам, и они с отцом пили одну бутылку за другой. Мать работала в это время на реке, так что единственной женщиной в доме оставалась я. Ковыляя, я подавала санджовезе и поленту с мясом, когда она была, и садилась в уголке у очага, ожидая, когда они что-нибудь прикажут.

Как-то раз Глаз пришел в грязных сапогах. У реки его лошадь увязла в трясине, и сейчас он оставлял на полу большие следы болотной жижи и навоза.

– Почисти сапоги Глазу, – приказал отец.

Я задрожала. Никогда раньше я не приближалась к нему так близко, и меня охватило волнение.

– Ну так что? Пошевеливайся!

Я наклонилась к его ногам и изо всех сил стала оттирать его сапоги, едва удерживая щетку в своей увечной руке. Я не смела поднять голову, но была уверена, что он внимательно наблюдает за мной. И у меня в животе разлилось странное тепло и трепет.

– Хватит, – сказал Глаз.

Голова у меня кружилась, и я молила Христа, чтобы не потерять сознание прямо у его ног. Его голос звучал благородно, без той грубости, что была в речи кастрокарцев. Я кивнула и, прихрамывая, ушла в свою комнату, откуда было слышно, как они обсуждают меня.

– Она немая? – спросил Глаз.

– Нет, но молчаливая.

– Но кажется хорошей девочкой.

– Хорошей? Да она не девочка, а ангел. И очень послушная.

– Это видно.

– Редента! – позвал меня мой отец.

Я появилась на пороге кухни.

– Скажи что-нибудь Глазу, давай.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор своим высокомерным ясным взглядом, в котором я уловила что-то вроде доброжелательности.

– Спасибо, – выдавила я, сама не зная, за что его благодарю и почему.

Через неделю после Пасхи пришло следующее письмо от Аурелио, написанное под его диктовку кем-то из сослуживцев, но на этот раз конверт был вскрыт, а бумага испещрена каракулями и зачеркиваниями цензора, так что почти ничего нельзя было разобрать. Дела на фронте шли плохо, они готовились к наступлению, и об увольнении пока не могло быть и речи: он расстроен и подавлен, но никак не может вернуться, чтобы устроить свадьбу.

– Снег в Страстную пятницу! – вскричала мать. – Это было предупреждение дьявола, я же вам говорила.

Марианна оцепенела. Она была почти на шестом месяце, и ее красивый округлый рот скривился в гримасе.

– И что теперь?

– Что-нибудь придумаем, – ответила мать.

Но с того дня Марианна словно обезумела. Он заперлась в своей комнате у синьоров Верита́ и отказалась пить и есть. Заявила, что лучше умереть, чем пережить такой позор и родить ребенка незамужней, и прокляла Грецию, дуче, войну и все несчастья, из-за которых Аурелио не может вернуться домой. Она кричала из-за двери, что если найдется решение, то хорошо, а если нет – она выбросится из окна вместе с ребенком, прощальное письмо для Аурелио она уже написала. Ее комната была на втором этаже, поэтому, прыгнув, она не убилась бы, но покалечилась, а еще одна калека в семье стала бы непосильной обузой. Никто не говорил об этом открыто, но отец, конечно, так и думал. Он начал изо всех сил искать выход и обратился к сержанту Белли. Тот сообщил, что единственный способ – заключить брак по доверенности.

– А что это такое?

– Вам нужно найти человека, который женится на вашей дочери вместо ее настоящего жениха, и отправить жениху документ, чтобы он дал согласие на такой брак. Как только получите подписанную доверенность, можно объявить о бракосочетании. Ваша дочь выйдет замуж за подставного мужа, который заменит настоящего, пока он на фронте. По закону она будет замужем и спокойно родит. Ясно объяснил?

– Значит, настоящий муж – тот, кто на войне?

– Разумеется. А тот, кто будет в церкви, – всего лишь представитель.

– Ладно, – быстро ответил отец, хватая документ для отправки Аурелио.

В срочном порядке нужно было найти подставного жениха. В Кастрокаро остались только жалкие бедняги да инвалиды, и мы не знали, к кому обратиться. Мать пошла к Фафине, у которой было много знакомых.

– У Примо же есть друг, чернорубашечник, – сказала она. – Не расстаются друг с другом, даже мочатся в одну дырку. Пусть хоть на что-то сгодится.

– Глаз?

– Глаз, или как там, дьявол, его зовут.

Отец поговорил с ним, и тот, из уважения к соратнику, сражающемуся на фронте в Греции, и по долгу крови перед моим отцом, согласился. Мы отправили документы Аурелио и стали ждать ответа.

Марианна была довольна, как на Пасху. Она говорила, что в церкви рядом с таким богатырем она точно не будет выглядеть смешно, да и Аурелио обрадуется, что его представляет именно такой человек. Она репетировала перед зеркалом, как идти под венец и произносить: «Да, я согласна», а синьору Верита́ послала в город на рынок за белым платьем.

Наступило лето, в санаторий приехали отдыхающие на сезон, но ответа от Аурелио так и не было. Отец раздобыл у старьевщика какой-то дряхлый радиоприемник, и мы целыми днями слушали военные сводки, пытаясь узнать что-нибудь о Греции. Было заключено перемирие, Югославия пала, но теперь там разгорелась революция партизан Тито, и, судя по всему, стало еще хуже, чем раньше. К тому времени Марианна сильно набрала вес, снова грозила наложить на себя руки и каждый день писала Аурелио, что не выдержит страшного позора перед всем городом.

А в городе, откровенно говоря, людей волновало совсем другое. Из-за продовольственных карточек царила такая нищета, что у большинства кастрокарцев от худобы кости проступали. Люди продавали даже нательные кресты, чтобы раздобыть хоть что-то съестное, и от голода все ожесточились. Мужчины, не ушедшие на фронт, кидались друг на друга, словно бешеные волки, и резали друг друга в кабаке, потому что пили на голодный желудок. И от страха.

– В смутные времена и умная ворона куста боится, – говорила Фафина, возвращаясь с бдения у очередного мертвеца, зарезанного или застреленного.

– Бояться? Чего? – дразнил ее отец.

– Войны, конечно.

– Война не здесь. Она там – в Африке, в Греции, в Албании.

– Война – там, где люди голодают, – возражала она. – И где ждут тех, кого нет рядом.

Очевидно, она думала о Бруно, своей горькой судьбе. После того первого письма он снова исчез, и поди разберись, жив он или мертв, близко или далеко. За эти годы из ее дома ушло много сирот, но Бруно есть Бруно, он был для нее как сын, она испытывала к нему ту любовь и тревогу, которую могут вызывать только родные дети. И даже если он опозорил ее внучку, она любила его, и его молчание терзало ее. Я тоже скучала по Бруно и надеялась, что со временем тоска утихнет, как вкус вина, разбавленного водой: он еще ощущается, но в нем уже нет горечи. И все же тоска по Бруно оставалась горькой.

Когда Марианна вконец отчаялась и казалось, что ждать больше нет смысла, пришло письмо от Аурелио. Оно было грязным и исчерканным, как и предыдущее, а буквы походили на куриный помет. Вопреки ожиданиям Марианны, Аурелио не был рад браку по доверенности. Он писал, что нет ничего постыдного ни в том, чтобы воевать, ни в том, чтобы ждать ребенка от солдата. Говорил, что поклялся жениться на ней и день свадьбы не имеет значения: он любит ее, уважает, и остальное ее не должно волновать. Однако он понимал, как важно для нее выйти замуж до родов, и только ради ее спокойствия и счастья, потому что это главный долг мужа, он соглашается на свадьбу. В конверте лежала подписанная бумага, в которой он передавал Глазу свои полномочия. Все вздохнули с облегчением. Я расплакалась, потому что никогда не слышала таких красивых слов, сказанных мужчиной женщине.

Свадьбу назначили на девятое августа, и Марианна наконец успокоилась.

За два дня до этого отец пришел домой подавленный, будто побитая собака. Он сел, закрыв лицо руками, и чуть не заплакал. Я спряталась в комнате, и тут же появился Глаз.

– Как жаль. Какая трагедия, такой парень.

Я приоткрыла дверь.

– Бедный Бруно, – пробормотал мой отец. – Он не заслуживал такой смерти.

В одно мгновение все потемнело у меня перед глазами. Дурная нога подкосилась, и мне пришлось ухватиться за ручку двери, чтобы не упасть. Обессилевшая, я продолжала слушать. Говорили, что Бруно разбился на самолете в Пизе. Он сам его пилотировал.

Я бросилась на кровать, не в силах ни о чем думать. В голове было больше путаницы, чем боли. «Бруно мертв», – повторяла я про себя. Я предполагала, что так и будет, с его бешеной жизнью. Но предчувствие трагедии не делает ее легче, когда она случается.

Когда Глаз ушел, я вышла на кухню. Отец сидел на стуле, сгорбившийся, перед бутылью с вином. Значит, неправда, что он его ненавидел. В глубине души он любил его, несмотря на позор, унижение и предательство. Он простил его, как простила я. Но теперь Бруно умер. Я не могла стоять и свернулась калачиком на полу. Голова кружилась – без Бруно больше ничего не осталось.

Вернулась мать.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила она.

Отец уставился на портрет Гитлера, который смотрел на него строго, но по-своему утешающе.

– Беда. Умер Бруно Муссолини, сын дуче.

Утром девятого августа тело Бруно Муссолини доставили в Форли. По радио мы узнали, что его везли через всю Тоскану на поезде и на каждой станции тысячи однопартийцев, женщин и детей с глубоким волнением приветствовали его вскинутой рукой. Проехав через Эмполи, Флоренцию и Болонью, тело прибыло в Форли, чтобы быть похороненным в фамильной часовне в Предаппио.

В тот день у Марианны была свадьба, и она проснулась, когда Большой колокол пробил шесть утра, чтобы как следует подготовиться. Она завила волосы, расправила платье на своем огромном животе и предстала перед нами, словно царица Эфиопии Тайту. Ее ждали отец и Глаз в фашистской форме с медалями на груди, и она чуть не потеряла сознание от счастья. Глаз подошел к ней и слегка поклонился. Отец тут же предупредил, что сначала у них есть одно важное дело: они должны пойти на похороны, которые нельзя пропустить ни при каких обстоятельствах.

– Какие похороны? – пролепетала Марианна, но они уже закрыли за собой дверь, даже не попрощавшись.

Мы были настолько ошарашены, что не успели ничего возразить. Одна Фафина, когда они уже ушли, назвала их дерьмовыми псами.

В десять мы отправились в церковь, Марианна впереди в белом платье, а мы за ней. Мы попросили дона Феррони подождать десять минут, потом еще десять, но в конце концов он сказал, что больше ждать нельзя, поэтому свадебная служба началась и закончилась без жениха и отца невесты. Синьоры Верита́ ушли домой в ярости, а Марианна, сдерживая слезы, заявила, что не выйдет из церкви, пока не придет ее фиктивный жених. Мы с матерью молча остались сидеть с ней на скамейке.

Колокол пробил час, два. Около трех Глаз с отцом появились у входа в церковь. Они не извинились и даже не сняли шляп. Сказали, что все равно нельзя всерьез считать свадьбой две подписи, которые когда угодно можно поставить, и что если уж на то пошло, они в любом случае оказались пунктуальнее настоящего жениха. Глаз встал у алтаря с Марианной, а мы позвали священника, который ушел отдыхать. Моя сестра стояла под руку со своим подставным мужем, и, хотя держала спину прямо, как топор, казалось, ее словно поглотила его высокая фигура. Они наспех произнесли то, что должны были: она – разочарованная этим нелепым браком, он – невозмутимый. Выйдя из церкви, Глаз снова поклонился ей и исчез вместе с отцом. Девочки на площади махали руками, приветствуя невесту, которая приносит удачу, а потом глазами искали мужа, но видели только меня и мою мать, с лицами черными, как туча.

– Пойдем домой, – сказала моя сестра, и мы, опустив головы, побрели по бульвару.