Я приезжаю на станцию Форли под вечер. Вокзал – огромное здание с мраморным полом и хрустальными люстрами. Он больше похож на роскошный зал для приемов, чем на пересадочный пункт.

Первое впечатление о Большом городе: место, где все излишне преувеличено.

Иду к выходу. Я написала письмо маркизам, что приеду сегодня, но они мне так и не ответили. Знают ли они? Толпа ошеломляет меня. Люди поднимаются и спускаются по лестницам, каждый человек идет в своем направлении. В один миг я вижу здесь больше людей, чем за пятнадцать лет в Таволиччи. И меня поражает, какие они разные, – в Таволиччи мы все одинаковые.

– Ты Ирис? – слышу за спиной (я еще не знаю, что этот момент определит всю мою жизнь, я еще ничего не знаю; теперь, когда я оглядываюсь назад, та невинность и неведение вызывают у меня улыбку).

Парень с сигаретой во рту смотрит на меня. Его лицо серьезное, но не вызывает подозрений. Я не думаю, красив он или нет, я не думаю ни о чем. Я просто рада, что среди этого столпотворения кто-то пришел за мной.

– Да, я.

– Тогда иди за мной.

Парень сразу обращается ко мне на «ты», ведь мы примерно одного возраста и будем работать вместе. Он объясняет, что служит подручным на вилле маркизов: ухаживает за садом, лошадьми и охотничьими собаками, а при необходимости работает водителем. Он хотел приехать за мной на машине, но она сломалась. Теперь придется идти пешком: я же не против, да? Я думаю про себя: нет, я против. Я голодна, не спала в постели уже две ночи и вот-вот упаду от усталости. Из Таволиччи я шесть часов шла до Вергерето, повторив путь, который проделала моя мать, когда приехала на телеге. Там села на автобус до Сан-Пьеро-ин-Баньо, затем пересела на другой до Чезены, а на следующее утро – на поезд до Форли. Я еле держусь на ногах.

– Хорошо, пойдем. Долго идти?

Он что-то невнятно отвечает, и я не понимаю, это «да» или «нет», затем идет по бульвару, обсаженному деревьями. Я замечаю табличку: «Виа XXVIII Октября».

– Что это за надпись? – спрашиваю я.

– В каком смысле? Это название улицы.

У меня вырывается смешок. В Таволиччи только людям и коровам дают имена, у мест и вещей их нет. Но в Большом городе все должно иметь свое название, чтобы не заблудиться. Хотя Аннита подробно все описала – шум, вихрь автомобилей, огромные здания, – эта невообразимая суета все равно меня оглушает. Я начинаю переходить дорогу, но парень останавливает меня рукой: меня чуть не сбивает машина.

– Будь внимательна, – предупреждает он. – Здесь люди спешат. Не как у тебя дома.

– Надеюсь, привыкну.

– Еще бы. К лучшему быстро привыкаешь.

– К лучшему? А откуда тебе знать, как я жила?

– Если бы тебе было хорошо, – уверенно говорит он, – ты бы не уехала.

Он резок, но не грубиян. Прямолинеен, как моя мать: та же простая железная логика. Интересно, он тоже использует ее в качестве щита против того, что не может контролировать?

Парень останавливается, пропуская грузовик, битком набитый людьми, и закуривает еще одну сигарету.

– В любом случае, – замечает он, – тебе понравится. Маркизы – хорошие люди.

То же самое написала Аннита, но меня одолевают сомнения.

– Скажи, почему, несмотря на множество служанок в Форли, они ищут кого-то издалека?

Он выпускает дым изо рта.

– Потому что у них никто не хочет работать.

– Почему? Ты же только что сказал, что они хорошие люди…

– Они не просто хорошие, а замечательные. Но они антифашисты, а люди этого боятся.

Я смотрю на него.

– Анти… что?

– Фашисты.

– А кто они такие?

Какое-то мгновение он недоверчиво смотрит на меня, а затем, увидев мое серьезное лицо, смеется:

– Ты откуда приехала?

Он продолжает смеяться, а я закипаю от ярости. Чувствую тяжесть оттого, что покинула Таволиччи, мать и Паоло. Что проделала этот бесконечный путь, оказалась в этом изнуряющем городе и столкнулась с этим наглецом.

– Там, где я живу, фашистов нет.

– Настоящий рай. Надо бы к тебе съездить.

Я молчу. Иду за ним, изнемогая от усталости и гнева.

– Фашисты – это те, кто сейчас правит, – объясняет он уже мягче. – Боже мой, как ты можешь не знать? Муссолини, дуче. Видишь? Это он здесь все построил.

Мы оказались на площади с огромной белой колонной в центре. На вершине стояли скульптуры трех крылатых женщин.

– Это памятник павшим героям с тремя Победами: на небе, на суше и на море.

Колонна настолько величественна, что у меня перехватывает дыхание.

– Форли – город Муссолини. Каждую неделю сюда приезжают автобусы с туристами, а летом даже король приезжал, чтобы подарить городу корону. Довольно редкое событие.

Я не поддерживаю разговор и продолжаю идти молча, не глядя на него.

– Если ты захочешь узнать больше, в доме маркизов есть книги на любую тему. Ты хотя бы читать умеешь?

Останавливаюсь посреди площади под торжественно-грозным взглядом трех Побед. Смотрю на него, дрожа от возмущения.

– Да, я умею читать, и гораздо лучше тебя, шут гороховый.

Выражение его лица дружелюбное.

– Ну ты и вспыльчивая! Мы точно поладим.

Я выхватываю сумки из его рук и разворачиваюсь к станции. Мне хочется плакать от обиды, тоски и унижения.

– Подожди, – говорит он, схватив меня за плечи. – Что, черт возьми, ты делаешь? Маркизы тебя ждут.

Он забирает у меня сумки, и мы продолжаем идти молча, отстраненно, пока не доходим до кованой ограды, за которой виден парк с растениями и клумбами, а в глубине – небольшой особняк из красного кирпича. Такой роскоши я еще не встречала.

– Вот мы и пришли.

Он достает из кармана связку ключей и открывает ворота (я еще могу вернуться: это последний момент, когда я могу это сделать), мы направляемся к дому (я все еще могу вернуться, но вместо этого следую за ним).

Перед самым входом он бросает на меня быстрый взгляд.

– Слушай, – говорит он, и теперь у него очень мягкий голос, – прости за то, что произошло. Я не хотел тебя обидеть.

– Неважно, – отвечаю я и невольно улыбаюсь.

Мы вместе поднимаемся по величественной лестнице виллы (я следую за ним, потому что с этого момента я буду делать только это), а в это время во дворе зажигаются электрические уличные фонари, и день угасает (поворотный момент в моей судьбе: напряженный и светлый день, когда я познакомилась с Диасом).

Как мне и сказали, маркизы – щедрые и добрые люди. Меня встречает синьора. Она словно сошла с картин, украшающих ее роскошные комнаты: красивая, утонченная, элегантная даже в скромной домашней одежде. Говорит тихо, но в ее голосе звучит нотка твердой уверенности в себе. Показывает мне портреты двух своих сыновей, которые учатся за границей, в Англии, потому что здесь, в Италии… она замолкает и ловко переводит разговор. Она ведет меня по дому, объясняя мои обязанности. Работа невероятно проста: все то же, что я делала в Таволиччи, но теперь у меня больше времени и не нужно заботиться о школе, Паоло и прочем. Потом ведет меня в мою комнату на первом этаже, у самого выхода в парк. Просторная, уютная, она кажется мне маленькой роскошью, моим первым достижением. Моя мать обрадовалась бы за меня.

Стены гостиной полностью заставлены книгами. Ее муж – довольно известный доктор, объясняет маркиза, но уже несколько лет не практикует. При этих словах ее лицо мрачнеет.

Через несколько дней я узнаю от Диаса, что маркиза лишили права заниматься врачебной практикой, потому что он отказался вступить в партию. Многое из того, что мне казалось непонятным – фашисты, антифашисты, – на самом деле крайне просто: я всегда это знала. Я изучала историю десять лет и знаю, что прогресс основан на насилии и произволе. Народы уничтожались теми, кто был сильнее или могущественнее. Ничего нового. То, что сейчас делают фашисты, ничем не отличается от того, что творили другие на протяжении тысячелетий.

– Говорить, что так поступали все на протяжении тысячелетий, – это поверхностно и равносильно тому, чтобы позволить им приручить тебя, – замечает Диас.

Он чистит лошадей. Великолепные, но нервные животные, которые подпускают только его. Я нашла предлог, чтобы спуститься в конюшню и встретиться с ним.

– Не приручить, – возражаю я. – Скорее воспитать.

– Воспитать?

С тех пор как я его увидела, со мной случилось нечто необычное и непостижимое, и за совсем короткое время, – меня тянет к нему. Я придумываю банальные предлоги, чтобы увидеть его, поговорить с ним. Каждое его слово вызывает у меня спазмы в животе, взрывает мозг, и все же мне хорошо. Но это «хорошо» не похоже на то, что я раньше считала «хорошим», – и это сбивает с толку. Я наблюдаю за Диасом, когда он меня не видит: четкий правильный профиль, живые глаза, которые в любой момент могут потускнеть в непередаваемой мягкой грусти, тело – пропорциональное, нервное.

Закончив с лошадьми, он бросает на меня быстрый, как будто двусмысленный взгляд.

– Это нельзя назвать воспитанием, если оно лишает тебя свободы.

Я не знаю, что ответить, мне становится стыдно, и я убегаю в дом. Это внезапное, лишенное логики наваждение невозможно контролировать, потому что я никогда не испытывала ничего подобного. Но впервые освобождение от власти разума не пугает, а манит меня. Еще вчера я ничего не знала об этом человеке, а сегодня уверена, что не могу без него жить, – и это абсурдно, немыслимо, но так. Я в плену нового яростного чувства и знаю только одно: больше всего на свете я хочу его одобрения, малейшей его симпатии. Хочу быть наравне с ним.

С разрешения маркизов я начинаю брать книги из библиотеки. Первой я выбираю книгу о классовой борьбе – Диас упоминал ее, и я хочу разобраться. Чтение не доставляет мне трудностей, наоборот, оно увлекает меня. Затем перехожу к трактатам о социализме, культурной гегемонии, либеральной революции. Пьеро Гобетти, Эмилио Луссу. Жадно проглатываю каждую главу, чувствуя, будто до сегодняшнего дня не осознавала ничего из этого. Делаю ли я это лишь для того, чтобы произвести впечатление на Диаса, или действительно потому, что меня захватывает мир, который взрывается и расширяется на страницах книг? Я не ищу ответа на этот вопрос: просто продолжаю читать. Заканчиваю один том – тут же берусь за следующий.

По вечерам, когда я кончаю работу по дому и пора ложиться спать, я беру книги с собой в свою комнату. Иногда свет не гаснет до самого утра. В одном из ящиков нахожу несколько хорошо спрятанных газет. По приказу Муссолини убиты Карло и Нелло Росселли во Франции. Антонио Грамши умер после одиннадцати лет невыносимых мучений в фашистских тюрьмах. Депутат Маттеотти стал жертвой чудовищного политического убийства.

История, которая свирепствует. Ко мне приходит сначала смутное, а потом все более ясное осознание, что я могу быть ее частью.

Ночь. Я устала, но никак не могу уснуть. Читаю слишком много книг на политические темы, и возможно, это мне вредит: кажется, я тону в смертях и насилии. Поднимаюсь на этаж выше, в уборную, и слышу голоса, доносящиеся из гостиной. Сейчас два или три часа ночи. Мне следовало бы вернуться в свою комнату, но вместо этого я подхожу к двери, потому что среди голосов есть и голос Диаса.

За столом группа мужчин. Они пишут текст, вполголоса обсуждая формулировки.

– Хорошо, – говорит маркиз. – Напиши: «Фашизм – это выражение олигархической, варварской и антиисторической власти».

За маленьким столиком парень стучит по клавишам печатной машинки. Диас кивает.

На следующий день я выхожу в парк виллы с корзиной белья, чтобы его развесить. Он подрезает кусты, я прохожу мимо.

– Я видела вас этой ночью, – бросаю я равнодушно.

Он оборачивается, бросает на меня хищный взгляд и резко вталкивает меня в конюшню, захлопывая дверь. Лошади ржут, то ли от удивления, то ли от испуга.

– Ты с ума сошла? Говори тише.

Он прижимает меня к стене и стоит совсем близко – его лицо напротив моего. Кажется, он хочет напасть на меня или коснуться, я в смятении, в восторге и впервые в жизни испытываю такое сильное возбуждение.

– Я видела вас, – повторяю. – И все слышала.

– Ладно. Никому не говори. Поняла?

Он касается указательным пальцем моих губ. Возможно, он хочет запугать меня этим жестом, но в нем угадывается явная нотка доброжелательности, почти приглашение.

– Я тоже хочу участвовать, – шепчу ему в палец. – Хочу присоединиться к вам.

Мы не двигаемся.

– Ты уверена?

– Полностью уверена.

Выражение его лица меняется, он тает, как в день моего приезда, когда извинялся, что обидел меня.

– Хорошо.

Вечером Диас приводит меня к маркизам и сообщает им, что я хочу участвовать в их деле. Так они это называют – «дело». Для меня это слово всегда означало что-то, предвосхищающее то, что произошло: причина, основание. «Причиной схода лавины стал дождь». Теперь же я понимаю: речь идет о будущем.

Маркиз на мгновение задумывается, затем отвечает:

– Мы ценим это, Ирис. Это хороший и благородный поступок. Но ты должна знать все, потому что это важно. То, что здесь происходит, противозаконно: мы помогаем людям, которые разделяют наши убеждения, ведем подпольную деятельность, чтобы распространять наши идеи.

– Конечно, маркиз, я понимаю.

– Хорошо. За такие вещи сажают в тюрьму, высылают, а многих казнили. У нас с женой есть определенная защита: много лет наша семья – благотворители города Форли, поэтому мы можем рассчитывать на поддержку. Но у тебя нет таких гарантий.

– Мне все равно.

– Что ж, если ты твердо решила – добро пожаловать. Следующее собрание через неделю. В остальное время нельзя ни с кем говорить о «деле».

– Хорошо, – отвечаю я. – Если синьоры желают сесть за стол, ужин готов.

На первом собрании я ожидала увидеть заговорщиков и преступников, но пришли трое растерянных парней – юных студентов, полных добрых намерений, но совершенно лишенных революционного духа. Диас объясняет и организует действия, а остальные слушают его в преданном молчании, особенно маркиз. С первого взгляда понятно, что между ними существует неразрывная связь. Как у отца с сыном, у братьев или любовников. Они скорее умрут, чем предадут друг друга, – суть «дела» в этом.

Диас рассказывает о подпольной газете, которую они готовят… мы готовим. Осталось доработать последние детали и отнести ее в типографию на виа Флавио Биондо, за проспектом Виктора Эммануила II, чтобы напечатать. Я вызываюсь проверить статьи на ошибки. Тщательно просматриваю текст, предлагаю более точные выражения, исправляю ошибки красной ручкой, как раньше у своих учеников в школе. Маркиза хвалит меня, смеется и говорит, что я лучше университетских студентов. Она красива, как кинодива, решительна и полна мужества. Когда она воодушевляется в разговоре, ее прекрасное лицо заливается румянцем. Она рассказывает, что Аннита говорила ей о школе, о том, как в Таволиччи моя мать учила неграмотных жителей читать. Только благодаря таким людям, добавляет она, человек может стремиться к свободе, к будущему (будущее), к прогрессу (еще недавно прогресс для меня был результатом насилия; теперь же я понимаю, что он – плод осознанности: я в Форли всего три недели, а как все изменилось).

Газета готова, Диас уходит, чтобы отнести ее в типографию. Собрание окончено, мы прощаемся, но и этой ночью я слишком взволнована и не могу уснуть.

Я пишу матери. Делаю это часто, стараюсь не пропускать больше трех-четырех дней без письма с новостями. Рассказываю ей о работе, о городе, об огромной библиотеке в гостиной. Маркизы сказали, что я могу выбирать любые книги, какие захочу, и отправлять их в Таволиччи взамен устаревших томов из Вергерето. Спрашиваю про отца, про Паоло. Скучает ли он по мне? Это я не решаюсь спросить, а она ничего не рассказывает, возможно чтобы не усиливать мою тоску, которая меня и так терзает. У них все хорошо, школа работает. Пастух Нуто – помнишь его? – обручился с одной из наших родственниц и теперь тоже живет в Большом доме. Эта новость вызывает у меня мрачное беспокойство. Я боюсь, что Паоло, увидев его, вспомнит, что произошло под дубом. Я не смогла его защитить – эта тревога проникает в каждую мою мысль. Я не могу уберечь тех, кого люблю. Стараюсь не думать о Нуто, успокоиться, описываю матери Большой город, сколько здесь разных блюд можно попробовать и огромный рынок, который открывается по понедельникам на пьяцца Саффи.

Умалчиваю только о двух вещах. О том, что я стала нарушительницей закона, и о том, что встретила человека, ради которого готова умереть.

Мы напечатали листовки и решили расклеить их в ночь перед Рождеством, чтобы жители Форли, отправляясь на службу, повсюду увидели нашу пропаганду. Наилучший способ отметить Рождество Христово, усмехается Диас.

Мы распределяем районы, и мне достается Порта Скьявония, где недавно открыли ночной приют имени Костанцо Чано. Операция рискованная, и еще несколько дней назад я была уверена, что страх разорвет меня на куски. Но нет, я холодна и спокойна. У меня есть цель, стратегия, инструкции. Все четко и под контролем – так, как мне нравится.

Мы уже собираемся выйти, каждый со своей пачкой листовок в сумке, но Диас останавливается.

– Подождите. Ирис – новенькая. Может, лучше, если с ней пойдет кто-то из нас?

Маркизы кивают.

– Конечно. Кто пойдет?

– Я, – говорит Диас.

Сердце ускоряется, будто готово выпрыгнуть из груди, но это лишь миг. Я сосредоточенна, тверда, уверенна.

– Хорошо.

Он засовывает за пояс дубинку, которую взял в конюшне, и мы отправляемся на велосипедах к Порта Скьявония. Едем по проспекту Виктора Эммануила II, проезжаем мимо монумента с тремя крылатыми Победами. Всего пару дней назад выпал снег, тротуары еще белые, но на дороге его уже нет. Форли больше не пугает меня: я привыкла к суете, и теперь она даже успокаивает. Я не знаю, смогу ли вернуться к жизни в горах, где все подчинено необъятной и нетронутой природе. У города тоже есть своя природа – природа, созданная и упорядоченная человеком. Человеческая природа, следовательно, знакомая и контролируемая.

Когда мы проезжаем мимо тюрьмы Рокка-ди-Равалдино, Диас повторяет мне инструкции. Если кто-то приближается, нужно выбросить листовки и убежать – это первое правило. Если нас поймают – отрицать, ни в коем случае не признаваться. Если потребуют имена соучастников, молчать даже ценой своей жизни. Он и маркиз – сторонники самоубийства, чтобы полностью исключить риски. Но каждый вправе поступать по-своему.

Ночь тиха и нежна. В темноте я различаю изумительный профиль Диаса. Я отвечаю, что все поняла. Пусть будет спокоен.

На бульваре Бовио мы оставляем велосипеды у руин городских стен и подходим к ночному приюту имени Костанцо Чано. Только собираемся достать листовки из сумки, как слышим шум и голос.

– Кто там?

– Черт подери, – шипит Диас и толкает меня внутрь приюта.

В темноте приближается охранник.

– Кто там? – повторяет он.

Тишина.

– Я видел, как ты вошел. Выходи с поднятыми руками.

Он не заметил, что нас двое.

– Закрой лицо шарфом и выходи, – шепчет Диас.

Не раздумывая, я подчиняюсь (так будет всю оставшуюся жизнь) и выхожу из двери. Уличный фонарь освещает охранника. Это чернорубашечник. Он направляет на меня пистолет.

– Не приближайся, – приказывает он. – Стой, не двигайся.

Он делает несколько шагов ко мне и тянется, чтобы сорвать шарф с моего лица. В этот момент за его спиной появляется Диас. Он бьет охранника дубинкой по голове. Тот падает, и Диас ударяет еще несколько раз, пока фашист не теряет сознание, затем убирает дубинку за пояс.

– Поехали, – шипит он. – Но оставим ему на память.

Он разбрасывает листовки поверх чернорубашечника. Мы садимся на велосипеды и мчимся в морозную ночь – холод щиплет нам лица. Мне незнакомы этот восторг, эта безрассудность, эта свобода. Эта путаница в любых представлениях о будущем и вместе с тем уверенность в том, что оно принесет.

Мы входим в дом, тяжело дыша, остальные еще не вернулись. Мои движения будто скованы льдом.

– Когда я велел тебе выйти с поднятыми руками, я не думал, что ты это сделаешь, – признается Диас.

– Почему?

– Потому что ты могла погибнуть.

– Я… – смотрю ему прямо в глаза. – Отныне я буду делать все, что ты мне скажешь. Все.

Он улыбается своей полуулыбкой:

– Ты мне нравишься, Ирис.

И уходит к себе.

Я ложусь в постель, слышу, как возвращаются маркизы.

Светает – время, когда в Таволиччи мужчины уже встают и, как всегда, садятся есть суп из хлеба и молока. Даже на Рождество. Для нас это обычный день. Моя мать уже на ногах, проверяет детские тетради, класс подготовлен к следующему уроку: парты чистые, книги аккуратно разложены. Паоло еще спит, но скоро откроет глаза. Может быть, начнет искать меня в постели, позовет «Или» в полусне. Разрыв с местом, где я родилась, уже не залечить. Это боль, которая почти парализует.

На следующий день газеты выходят с новостью о том, что Рождество было омрачено кровавым нападением на чернорубашечника, совершенным двумя диверсантами. Чернорубашечник выжил, но находится в больнице Морганьи. За поимку преступников назначена награда в пятьсот лир. Город увешан листовками, но газеты этого не упоминают.

– Как это случилось? – удивленно спрашивает маркиза.

Мы сидим за праздничным обедом, маркизы пригласили нас с Диасом за общий стол.

– Случайно, – отвечает он. – Нам повезло. И Ирис держалась очень смело.

Он делает глоток вина.

Очень смело.

– Прекрасно, – отвечает маркиз. – «Делу» нужны такие люди.

Мы выпили за Рождество, за будущее, за антифашизм, за «дело». После кофе маркизы уходят отдыхать, я убираю в гостиной, а потом ищу повод зайти к Диасу.

– Дашь мне сигарету? – спрашиваю я.

– Ты начала курить?

– Да. Мне захотелось.

Он впускает меня, достает «Националь» из картонной коробочки. Комната спартанская и аккуратная: у стены стоит деревянный шкаф, на полке – несколько книг.

Я сажусь на кровать, сигарета обжигает горло, ее аромат крепкий, резкий, но приятный. Чувствую легкое головокружение.

– Это твое первое Рождество в Форли, верно?

– Да.

Мне хочется довериться ему. Я рассказываю ему о доме, горах, школе, Паоло. О крестьянах: их однообразной работе из века в век, только ради выживания. Неужели они действительно несчастнее нас, со всеми нашими идеалами, надеждами и внутренними противоречиями? Он отвечает, что дело не в счастье, а в сознательности. Как и многие, я переоцениваю счастье, считая его единственной целью в жизни. И эта маниакальная погоня за счастьем заставляет меня упускать из виду настоящую цель – развитие сознания.

Я слушаю его, киваю, и меня охватывает уверенность: всему, чему я научусь с этого момента, меня научит он.

– Мне пора.

Я смотрю на него, мысленно возвращаясь к нашей встрече на вокзале («Ты Ирис?» – «Да, я»).

Думаю, что до этого я была никем. Только теперь я стала Ирис.

Когда он провожает меня до двери, я внезапно целую его – просто, как когда-то Нуто под дубом, в то время, которое теперь кажется далеким, почти призрачным. Я беру его лицо в свои руки – без патетики, без колебаний, без дрожи. Он лишь на мгновение колеблется, а затем целует меня в ответ, обхватив за бедра.

– Ты и впрямь смелая, – говорит он напоследок, и я убегаю в свою комнату.

(Было ли это началом? Когда случается что-то необратимое, мы возвращаемся в прошлое, чтобы найти причину. К началу начал. Если бы я не поцеловала Диаса. Если бы не влюбилась в него. Если бы не переехала в Форли. Если бы моя мать не забеременела от того человека, когда жила в Вергерето.

Мы возвращаемся в прошлое, насколько хватает памяти, чтобы отыскать безобидное зерно, породившее пышный, запутанный лес катастрофы.

Если бы я не родилась, я никогда бы не встретила человека по прозвищу Глаз.