Двадцать девятого февраля 1940 года в Кастрокаро случилось неслыханное: устроили танцевальный вечер, да еще в пост. Назвали его «Последнее танго».

Идея принадлежала Гасто́, который увивался за Джизельдой, дочкой Туньязы. Гасто́ был сыном Изолины, прозванной Папессой за то, что не вылезала из прихода ни днем ни ночью. А Джизельда была самой красивой девушкой в городке. В пост она выходила из дома только на службу, и Гасто́ чуть с ума не сходил. Ему уже пришла повестка, и меньше чем через месяц он должен был отправиться в армию. Он торопился признаться ей в своих чувствах, привязать ее к себе, чтобы, не дай бог, кто-то другой ее не увел.

– Надо устроить танцы, – говорил он парням в «Национальном кафе». – Настоящий бал, как во время карнавала.

– В пост? Дон Феррони устроит тебе бал, жди!

– Ну и что?! Христос ведь не заплачет, если мы потанцуем. Надо только уговорить священника.

– Жди, святые отцы никому за просто так ничего не дают. Они готовы нужду не справлять, лишь бы еду зря не переводить.

– Вот именно. Принесем ему денег и посмотрим, что он скажет.

Гасто́ начал собирать деньги среди молодежи Кастрокаро. Всем так хотелось повеселиться, что парни легко выворачивали карманы, и в итоге набралось почти пятьсот лир. Он сложил деньги в конверт и отправился к священнику.

Дон Феррони любил Гасто́, сына Папессы. Приятный жизнерадостный молодой человек рос на его глазах, всегда при нем, в церкви, пока Папесса мела пол и натирала статуи. Священник относился к нему как к своему сыну, а злые языки даже поговаривали, что он и в самом деле его сын, хотя, возможно, это были лишь сплетни. Однако когда Гасто́ попросил у него разрешения устроить танцы, священник резко ответил, что об этом и речи быть не может, что такая просьба – пощечина Божьей Матери.

Тогда Гасто́ достал конверт с пятьюстами лирами и сказал, что это пожертвование на починку рамы Пресвятой Богоматери Цветов. И добавил, что бал можно провести двадцать девятого февраля, в лишний день, которого как бы и нет, так что святые даже не заметят. Священник схватил конверт, сунул его в ящик ризницы и запер на ключ. Немного подумал и сказал, что, пожалуй, танцы можно устроить, лишь бы в воскресенье все пришли на исповедь. Гасто́ не поверил своим ушам. Он тут же побежал в «Национальное кафе», чтобы поделиться этой новостью, и молодые люди немедленно начали подготовку: предупредили Фьорино, чтобы он открыл «Ужас», напечатали афиши и развесили их по всему Кастрокаро, а фляжки, которые носили на поясе, наполнили ликерами для бала.

Вечером двадцать девятого февраля мать объявила, что я тоже пойду.

– Я?

– Ты.

– А я? – тут же вскочила Марианна.

– Ты тут ни при чем.

Сестра взбунтовалась:

– Ты берешь Реденту, только чтобы найти ей жениха!

– Молчи, а то убью, – прошипела мать и замахнулась, чтобы влепить ей пощечину.

– Бесполезно! – крикнула Марианна и побежала в свою комнату. – Редента опозорена, ее и дьявол замуж не возьмет!

Отец вернулся из Абиссинии четыре месяца назад, но Бруно так и не появился, чтобы сделать предложение. Как в воду канул. Никто ничего больше не слышал о нем, даже Фафина. Раз в неделю ей приходил конверт со ста лирами, и так она понимала, что он еще жив. И все. Отец пытался что-нибудь разузнать, но только раздраженно фыркал: этого подлеца, говорил он, и след простыл.

– Должно быть, с ним что-то случилось, бедный мальчик, – всегда жалела его Фафина.

– Бедный мальчик? Да он свинья, негодяй. Сбежал, чтобы не выполнять своего обещания.

Фафина качала головой.

– Ладно, но должна быть какая-то причина.

Я соглашалась с ней. Меня не удивило, что он отказался от своего обещания, я вообще не понимала, зачем он его дал. Я в любом случае спасла бы ему жизнь в ту ночь на святого Роха, и он это знал. Ему не нужно было убеждать меня или давать какие-либо клятвы. Я простила бы ему мое бесчестье, а даже если бы не простила, ему было бы все равно. Но дать слово, а потом исчезнуть – это на него не похоже.

Из-за скандала мать совсем обезумела. Она стыдилась выходить из дома и клялась на кресте Христовом, что если когда-нибудь еще раз увидит Бруно, то убьет его собственными руками и выбросит его голову свиньям. Отец отвечал, что даже свиньи не захотели бы голову этого мерзавца, и он-то сразу понял, что собой представлял Бруно, но все слушают только Фафину, его мнение никого не интересовало. Затем мало-помалу о Бруно перестали вспоминать, будто он умер. Но мне нравилось думать о нем: воспоминания скрашивали мое одиночество, и по воскресеньям я сидела у окна в надежде услышать его свист, зовущий меня на улицу. Мне одной было наплевать на стыд и позор.

– Я не пойду на «Последнее танго», – сказала я матери.

Раньше я никогда ей не перечила.

– Что ты сказала?

Подошел отец.

– Слушайся. Собирайся и иди на танцы без лишних разговоров.

Его такие вещи никогда не интересовали. Тогда я поняла, что за этим кроется что-то серьезное.

– Думаешь, мне не стыдно водить тебя по людным местам после всего, что произошло? – буркнула мать. – Но так уж вышло.

Она ущипнула меня за щеки, чтобы они порозовели, и велела надеть праздничное платье – то самое, в котором я была на день святого Роха, теперь запятнанное позором из-за Бруно. Мы надели пальто и отправились в «Ужас». На улице было так холодно, что стучали зубы.

Танцевальная площадка была за городом, в получасе ходьбы, но из-за моей хромоты мы добрались туда только через час. Когда мы пришли, я была еле живая, а на входе уже стояла длинная очередь – веселая толпа людей в нарядной одежде, но в рваных башмаках. Мать шла серьезная, подавленная тяжестью сплетен, а я, опустив голову, смотрела на свои покалеченные ноги. В один из редких моментов, когда я подняла глаза, мне показалось, что я увидела отца. Но он исчез в толпе, и я решила, что обозналась.

Мы вошли в зал, где мои родители когда-то познакомились. Сейчас он был красивым, я никогда прежде не оказывалась в более радостной атмосфере. Как будто люди предчувствовали – не говоря об этом вслух – какую-то скорую беду и, чтобы отвлечься, развлекались, пили, смеялись сверх всякой меры. Все мои ровесницы сидели по краю танцевальной площадки и ждали приглашения, а за их спинами стояли матери и следили, чтобы все шло прилично. Там были Вирджиния, Афра, Гверрина, Карла и, конечно, Джизельда – краса Кастрокаро, к которой парни спешили, как гуси на водопой. Она отклонила пять или шесть приглашений; наконец Гасто́, сын Папессы, сам настоящий красавец, подошел к ней и, как подобает галантному кавалеру, поклонился. Она встала, и они закружились на танцплощадке, словно собирались взлететь. Как людям удавалось быть такими счастливыми? Я не понимала этого, хоть и пыталась; я наблюдала за ними, как доктор Серри Пини наблюдал за пациентом, прикладывая стетоскоп к его груди, стараясь определить болезнь, но их радость все равно оставалась для меня великой тайной, как Воскресение или Святой Дух. Оркестр играл, а певец Беппино управлял цветными лампами «Ужаса», и лица людей освещались разными цветами. Иногда он гасил все огни, зал погружался в темноту, и танцоры восторженно кричали от счастья и возбуждения.

Меня пробивал холодный пот от неловкости, но мать делала вид, что не понимает. Она сидела с серьезным видом и ждала, что кто-нибудь пригласит меня на танец: ей было все равно кто, но ко мне даже собака не подошла. Молодые люди приглашали ту, что сидела рядом со мной или через два места от меня. Девушка либо соглашалась, либо, если кого-то ждала, качала головой и мило улыбалась. Я же никого не ждала и никого не искала. Хотела только провалиться сквозь землю. В какой-то момент я поймала взгляд девушки на другом конце зала. Она накручивала свои светлые волосы на палец, может, потому, что ей тоже не нравилось здесь находиться. Взгляд ее метался по сторонам, большие зеленые глаза казались то ли растерянными, то ли озабоченными. Я никогда раньше не видела ее в Кастрокаро, видимо приезжая или отдыхающая. Она сидела одна, без матери рядом. Кто-то пригласил ее на танец, но она решительно отказалась, продолжая оглядываться, словно кого-то искала. Красивая девушка. В конце концов у танцевальной площадки остались сидеть только мы вдвоем. Но меня это не волновало, а она выглядела обеспокоенной.

В полночь Беппино выключил свет и какое-то время не включал его. Зал, где колебались тени, наполнился галдежом, смехом, возмущением матерей в долгих внезапных паузах тишины и оглушающей музыкой. Когда Беппино снова включил свет, я вдруг увидела Бруно. Он двигался в конце зала, словно волк, застигнутый охотниками, мрачный, дикий, с видом человека, который оказался здесь случайно или по ошибке. Он еще больше похудел с тех пор, как я его видела, и отрастил бороду. У меня перехватило дыхание, в горле встал ком, как в ту ночь, когда я заболела полиомиелитом, спазм сковал желудок – я ощутила то самое волнение, что когда-то испытывала при встрече с ним, но без радости и надежды. Я отвернулась, чтобы он меня не заметил, и он меня не заметил. Он остановился поздороваться с двумя незнакомыми мне мужчинами, а затем направился к девушке, которая сидела одна и ни с кем не танцевала. Он сказал ей что-то на ухо, и она улыбнулась. Свет снова погас, и Беппино заиграл вальс. Бруно слегка поклонился девушке, и она протянула ему руки для танца. Поднялась, и ее платье, казавшееся нереальным, чудесно вышитое, украшенное жемчугом и кружевом, закружилось вокруг нее при каждом шаге. Она, вероятно, была богачкой или аристократкой. Когда они направились к танцплощадке, все остановились, чтобы полюбоваться ею – такой красоты в Кастрокаро еще не видели. Она резко выделялась среди нас, простых крестьян и бедняков. Бруно крепко обнял ее за талию, и она, невысокая, прислонилась щекой к его груди. Я закрыла глаза и сказала матери, что плохо себя чувствую и хочу уйти. Она покачала головой.

– Пожалуйста, – настаивала я.

Может, она тоже заметила Бруно или смирилась с тем, что меня так никто и не пригласил. Она взяла меня под руку, и мы направились к двери. Мелодия вальса звучала все тише и тише, словно во сне.