Той ночью, когда я обручилась понарошку, был праздник святого Роха.

Днем проходил парад, фашисты приехали из Форли, а некоторые даже из самой Болоньи и маршировали в Кастрокаро колоннами по пять человек. Первыми ехали офицеры на лошадях, за ними шли мальчишки из фашистской молодежной организации «Балилла», замыкали шествие ветераны, размахивавшие в воздухе винтовками, знаменами и флагами. Когда они проходили мимо нашего дома, мы с сестрами махали им платочками и громко кричали, чтобы они нас заметили. Но они даже не посмотрели в нашу сторону, и мы, глядя на надменные лица, сказали себе, что отец был прав: вот оно, будущее, и оно настолько яркое, что от него слепит глаза.

После парада мы начали собираться на праздник. С самого утра Кастрокаро был так забит людьми, что невозможно было протолкнуться: на площади шумел скотный рынок, а вдоль главной улицы выстроились прилавки с колбасой, мороженым, арбузами и всем, что душа пожелает. Марианна и Виктория надели черно-белую форму «Маленьких итальянок», тщательно поправив береты перед зеркалом. Мне же мать велела надеть новое платье, которое она сшила на мое пятнадцатилетие. Длинное, почти до пят, чтобы прикрыть мою дурную ногу, но с короткими рукавами и глубоким вырезом спереди. Я смотрела на округлость груди, слегка выступающей из выреза, и мне стало стыдно. Мне казалось, одежда нужна, чтобы скрывать, а не показывать. А может, мне она вообще ни к чему.

– Видишь, какая ты красивая, когда немного приведешь себя в порядок, – сказала мать, озабоченная только тем, чтобы выдать меня замуж. – Поторопитесь. Пойдем.

Мы вышли на площадь. Фашисты ушли маршем в Терра-дель-Соле, и только подвыпившие кастрокарцы, смешавшись с отдыхающими, прогуливались с самоуверенным видом по улицам и подмигивали приезжим девушкам. Мы отправились на службу в церквушку Святого Роха, а после остановились поздороваться с доном Феррони. Мать пожертвовала пять лир, демонстративно размахивая деньгами, чтоб все видели, что мы больше не голодранцы. В благодарность священник подарил нам картонный образок святого Михаила, покровителя чернорубашечников, с изображением ангела в красном плаще, попирающего ногой голову дьявола. На обороте была молитва.

– Марианна, прочитай-ка, очень хочу послушать, – велела мать.

Марианна перекрестилась и перевернула образок.

– Святой Михаил, победитель сатаны, защити нас, воинов Христовых, больных дуче.

– Бойцов, а не больных, – поправила Виктория.

Марианна раздраженно швырнула в нее образок, фыркнув, что если она такая умная, то пусть сама и читает. Она завидовала Виктории, ведь та была лучшей ученицей в школе. Мать как-то раздобыла ей велосипед, и после начальной школы Виктория смогла продолжить обучение в средней школе в Форли. Она училась даже лучше мальчишек. А Марианна всегда была двоечницей и с трудом закончила пятый класс: учеба казалась ей мукой и совершенно ее не интересовала. Единственное, что ей нравилось в школе, – собрания «Маленьких итальянок» по субботам и гимнастические выступления. Она обожала демонстрировать свою стройную фигуру, наслаждаясь вниманием окружающих. Только в эти моменты она как будто освобождалась от гнетущего смрада нищеты и раскрывалась такой, какая есть: красивой и полной надежд.

– Что за бесстыдство? – возмутилась мать. – Отдайте образок Реденте и не ссорьтесь. Поблагодарите дона Феррони, и пойдем.

Я сунула образок в карман платья, и мы пошли по бульвару, растворившись в толпе.

Солнце садилось за Большим колоколом. Это был один из тех ясных летних вечеров, когда безоблачное небо сияет чистотой и жара кружит голову, но мягко, и воздух легок. Как же прекрасен был Кастрокаро в те дни, окруженный ярко-зелеными холмами и охраняемый сверху крепостью, которая напоминала заботливого отца, оберегающего своих детей. Я наслаждалась суетой, смехом, толпой, потому что такие моменты выпадали лишь раз в году – я была здесь, но как будто и не была: в этот день каждый был занят своими делами, никто не обращал на меня внимания, и я могла наблюдать за всем словно со стороны.

На бульваре мы встретили семью Верита́, и Марианна радостно бросилась их приветствовать – окончив школу, она снова стала ходить к ним. Выходила из дома около полудня, успевала к ним на обед и весь день потом проводила с синьорой за ткацким станком или в огороде, а чаще всего лежала на диване, обмахиваясь веером, если ей было жарко, или спала, если ее клонило в сон. Вечером она возвращалась домой с кроликом или бутылью вина и говорила, что вот, мол, они порядочные люди и умеют жить.

Синьоры Верита́ пригласили нас в «Национальное кафе». Мы расположились в небольшом зале у входа, возле двери, ведущей в бильярдную, которую прозвали «подводной лодкой» за ее длину и узость: бильярдный стол там занимал почти все пространство, и его едва можно было обойти. Взрослым заказали вермут, а нам, девочкам, – газировку, и мы подняли тост за святого Роха, за хороший урожай и за прекрасное лето. Моя мать не привыкла к алкоголю и развеселилась, как никогда раньше. Она смеялась вместе с синьорами Верита́, склоняя голову набок – наверное, так она делала в молодости, когда ей удавалось повеселиться. Возможно, она вспомнила мужа, потому что вдруг воскликнула:

– Давайте выпьем за Эфиопскую империю и наших солдат, – и подняла бокал.

Мне показалось, что синьор Верита́ помрачнел, но синьора Верита́ с улыбкой поддержала:

– За здоровье!

Вермут развязал матери язык, и, не видя в своих словах ничего плохого, она принялась восхвалять дуче и войну и попросила меня прочитать молитву святому Михаилу с картонного образка.

Аурелио стал серьезным.

– Крест никогда нельзя смешивать с фашистским символом.

Мать растерянно посмотрела на него: Аурелио всегда был вежлив и обходителен. Она хотела что-то возразить, но передумала и опустила голову. Аурелио снова успокоился и заговорил о том, какие нынче сладкие арбузы на день святого Роха.

Я весь день искала Бруно в толпе, надеясь, что он хотя бы на праздник приедет в Кастрокаро и встретится с нами. Он уехал чуть больше месяца назад, и с тех пор его никто не видел. От Фафины я узнала, что он устроился подмастерьем, что работает меньше, чем в Болге, а зарабатывает больше: получает сто лир в неделю и отправляет их Фафине, оставляя себе только на сигареты. Больше я ничего не знала.

Но на празднике Бруно не было. Я надеялась увидеть его решительную и твердую походку, его серьезный взгляд среди всего этого веселья и улыбок. Мне бы хотелось пойти с ним вдвоем в «Национальное кафе» и вместе выпить яичного ликера. Но чем дальше, тем больше я понимала, что не дождусь его. Наверняка он все еще злится на меня за то, что я не захотела подняться на Большой колокол, чтобы увидеть мир. Если бы можно было вернуться назад, может, я бы поступила иначе. Но думать о движении вперед было крайне сложно, а представить возвращение назад и вовсе немыслимо.

Мать допила вермут, мы попрощались с семьей Верита́ и отправились домой. Мы так устали за день, что уснули еще до того, как Большой колокол пробил девять, с настежь открытым окном, выходившим на улицу, где все еще шумел народ.

Мне снился сон. Я была на празднике святого Роха с сестрами, и мы спешили по бульвару за арбузами. Я почти бежала: во сне на мне не было порчи, и я двигалась быстрее всех. Мы дошли до арбузной лавки, где продавщицей оказалась Клелия. Молодая и опрятная, совсем не такая, какой она была в жизни, она подарила каждой из нас по арбузу. Мы держали их без труда. Она посмотрела на меня и сказала, улыбаясь: «А тебе я дам самый большой, потому что ты первая выйдешь замуж. Тебе ведь нужно приданое». – «Я?» – «Да, видишь, твой жених уже здесь». Я обернулась и увидела незнакомого человека, которого никогда раньше не встречала. Я хотела заговорить с ним, но у меня перехватило дыхание, и я не могла вымолвить ни слова.

Открыв глаза, я не понимала, сплю я или уже проснулась. В темноте у кровати кто-то зажал мне рот рукой, и я подумала, что это снова призраки. Может, один из моих мертвых братьев, который вырос, или какой-то демон.

– Это я, – прошептал он.

Я узнала голос Бруно.

Лунный свет проникал через окно, и теперь я ясно различила его силуэт. Он убрал руку с моего рта и приложил палец к губам, чтобы я говорила тише. Но слова застряли у меня в горле, сухие и колючие, и так и остались там.

– Пойдем со мной.

Я не сдвинулась с места.

– Если ты не поторопишься, меня убьют.

Я накинула платье, в котором была на дне святого Роха – длинное, с глубоким вырезом, – и мы тихо спустились вниз, стараясь никого не разбудить. Наверное, было уже за полночь. С бульвара все еще доносились крики и смех людей, возвращающихся с праздника, и отдыхающих, покидавших танцплощадки, но в нашем районе не было ни одной живой души.

– Как ты вошел?

– Забрался по стене. Через окно.

Ночной воздух был теплым и ясным, все вокруг озаряла полная луна. Бруно бросил на меня быстрый взгляд, и мне стало стыдно за свое платье с таким глубоким вырезом.

– Так что случилось? – мне хотелось узнать.

Он выглядел еще более серьезным и хмурым, чем обычно.

– Никаких вопросов. Сейчас ты должна делать то, что я тебе скажу. Ошибешься – меня убьют. Поняла?

– Как это убьют?

Он раздраженно дернулся.

– Я же сказал: никаких вопросов.

Он зашагал осторожно, как загнанный зверь. Не успели мы пройти и двадцати шагов, как с бульвара донесся шум приближающейся машины. Он рывком втянул меня в подъезд дома, снова зажав мне рот рукой. Когда машина проехала вверх по виа Национале, он осторожно выглянул наружу, осмотрелся и продолжил путь к Тарасконе, а я ковыляла следом. Вспоминала свой сон: арбуз, который мне подарили, потому что я собиралась замуж.

– Ты можешь идти быстрее? – спросил Бруно.

– Нет.

– Иди сюда.

Он схватил меня за руки и усадил на спину, как куклу. Худой, но понес меня быстро и без усилий. Я обхватила его за плечи и положила голову ему на шею. Его тело было напряжено, руки почернели от солнца, густые волосы взлохмачены. Он направился по тропинке к Тарасконе и пришел к старому заброшенному сараю, в котором, возможно, когда-то был сеновал или хранились инструменты. Деревянная дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, но внутри ничего не было видно из-за темноты. Тогда он открыл ставни на маленьком окне, чтобы впустить лунный свет.

– Раздевайся, – торопливо приказал он.

– Что? – спросила я, но тут же вспомнила, что нельзя задавать вопросы.

Я посмотрела на него серьезно, и он опустил голову. Закрыл окно.

– Я не буду смотреть. Раздевайся.

– Совсем?

– Да.

Я вспомнила его слова, что если не подчинюсь, его убьют, сняла платье и трусы. Я взглянула на свою покалеченную ногу – грубую и некрасивую, словно вырубленную топором – и прикрыла срам одной рукой. Закрыла глаза: если я не вижу, может, и он не увидит.

– Ложись вон туда. – Его голос дрогнул, но лишь на мгновение. – Я же сказал, что не смотрю.

В углу лежал тюфяк, покрытый грязной тряпкой, на котором до нас, судя по всему, уже спали другие. Я легла, чувствуя стыд и чуть не плача. От тюфяка отвратительно воняло грязью, свинарником и навозом.

Глаза привыкли к темноте, и я боковым зрением заметила, что он тоже раздевается. Потом он лег рядом, отвернув голову. Я даже не пыталась понять, что происходит, потому что все равно не нашла бы ответа, да он и не дал бы мне его.

– Теперь слушай меня внимательно, – прошептал он. – Меня придут искать. Не знаю когда, может, сейчас, может, через час. Ты должна сказать, что я твой жених и мы провели здесь вместе всю ночь.

– Что ты натворил?

– Никаких вопросов. Ты скажешь, что с девяти часов вечера я был здесь с тобой и никуда не уходил, поняла?

Я кивнула головой.

– Тогда повтори.

– Я поняла, что мне нужно сделать. А ты понял, что губишь меня?

Я никогда не вела себя так дерзко ни с кем. Бруно недовольно взмахнул рукой.

– И как я тебя гублю? У тебя что, есть жених?

Мой голос прозвучал резче, чем я хотела:

– У меня нет жениха.

Он не ответил. Повернулся ко мне спиной, его горячая и влажная кожа прикасалась к моей, острые кости давили на мою руку. Несмотря на весь страх и стыд, меня наполнила нежность, как будто я обрела утешение. Я молчала, но вскоре заметила, что он собирается что-то мне сказать.

– Если хочешь, у тебя будет жених.

Только сейчас я поняла, что его голос уже не тот, что был в детстве. Он стал темным, грязным, словно внутри пряталась неуловимая тень, которую невозможно ни поймать, ни смыть. Вдруг Бруно резко схватил меня за руку, словно хищник – ястреб, который, чтобы поймать зайца, бросается вниз, побеждая страх, лишь бы утолить голод.

– Если ты согласна, я женюсь на тебе, Редента.

Острая боль пронзила меня, пройдя через живот вниз до срамных мест. Это чувство было скорее болезненным, чем приятным, но я не успела ответить – снаружи сарая послышался шум: голоса и приближающиеся шаги. Деревянная дверь отворилась, и лунный свет озарил двух мужчин в черных рубашках, с оружием в руках. Я сжалась на тюфяке, вдыхая зловонный запах грязной ткани, и смотрела на них. Один был высокий и крепкий, с крупной головой.

– Подумать только, кого я вижу! – воскликнул он.

Зуко́ из Болга, тот самый, которого когда-то чуть не убил Бруно, наставил на нас винтовку. Мы не видели его уже бог знает сколько лет, но он остался все тем же. Единственное, что изменилось, – его кривой нос, возможно сломанный тогда Бруно.

Бруно поднялся, голый, как был, и первым делом бросил мне платье, чтобы я могла прикрыться.

– Чего вам нужно?

Зуко́ не опустил винтовку.

– Да ладно, Бруно, не смеши меня.

– Я не смешу. Я пугаю тебя. Так?

Зуко́ уставился на него. Мне кажется, я прочитала в его глазах то же самое почитание, что и тогда, когда мы гонялись за обручем, Бруно командовал им, а он беспрекословно подчинялся.

– Нисколько. Коммунисты вызывают жалость, какой там страх…

– Я не коммунист.

– Разве? – Зуко́ сделал к нему пару шагов и на мгновение замешкался. – Ты коммунист и подлец, Бруно, – и наотмашь ударил его по лицу.

Бруно чуть дернулся, но было видно, что Зуко́ не привык бить. Я помню, как носильщики избивали ослов в Болге или как пьяные мужики лупили своих жен, когда те приходили за ними к кабаку. И я уже знала: насилие либо безграничное, либо его нет вовсе. А если нет, значит, от него можно спастись.

– Погодите, – я поднялась с тюфяка и вперевалку доковыляла до Бруно.

– Это еще кто? – спросил другой, незнакомый нам солдат, направив на меня ружье.

– Чокнутая из Кастрокаро, – прошептал Зуко́.

– Руки вверх, – приказал парень.

– Она калека, – вмешался Бруно. – Не может поднять руки.

– За что вы бьете моего… – я замялась, – моего жениха?

– Спросите его самого.

– Не знаю, о чем вы говорите, – возразил Бруно.

– Мы говорим о преступлении. Тягчайшем преступлении.

Я узнаю об этом только на следующий день, когда новость распространится по всему Кастрокаро и останется на устах у жителей еще несколько дней. Вечером в праздник святого Роха троих фашистов с военного парада облили дерьмом. Это произошло неподалеку от леса Ладино, когда уже стемнело. Они возвращались в казармы, в Большой город, как вдруг из леса выскочили четверо или пятеро преступников с закрытыми лицами и обрушили на них полные ведра дерьма. Самого настоящего: коровьего, конского и человеческого. Бандиты скрылись в кустах в одно мгновение, выкрикивая: «За нас!» и «Да здравствует дуче!». Трое фашистов, перемазанные с ног до головы, спешились и бросились их преследовать. На окрик «Стоять!» один из бандитов ответил: «Сами стойте, за вами никто не гонится», и банда растворилась среди деревьев. Один из фашистов, житель Терра-дель-Соле, который когда-то работал в Болге, уверял, счищая с себя дерьмо, что это был Бруно. Он узнал его по голосу и по тому, что Бруно, как было известно, в начале лета напал на фашиста. Поэтому, вернувшись в казармы, чернорубашечники начали за ним охоту. Узнали, что он в Кастрокаро, сначала наведались к Фафине, затем к нам домой, где мать обнаружила, что меня нет в постели. Тогда они заглянули в кабак Фраччи́, который все еще был открыт из-за праздника и битком набит пьяными. Там кто-то донес, что Бруно уединился с девушкой в Тарасконе.

Я сделала шаг к Зуко́.

– Насколько серьезное преступление? – спросила я.

– Настолько серьезное, что об этом нельзя рассказывать женщине.

– Против дуче?

– Против дуче и фашизма.

Я посмотрела на Бруно с возмущением.

– Это правда?

Бруно помотал головой.

– Ложь. Ты должна мне верить.

Я обратилась к чернорубашечникам:

– Когда это произошло?

– Сегодня. Часов в десять вечера.

– Значит, – заявила я, – Бруно не мог совершить этого преступления, как вы говорите. В это время он поднял меня с постели. И мне бы хотелось, чтобы этого не было, потому что, сами понимаете, это моя погибель. Я опозорена навсегда.

Они опустили винтовки. И теперь смотрели на меня с жалостью.

– Вы уверены?

– Клянусь Богом и головой моего отца, который служит в Абиссинии. Клянусь дуче. – Я мельком взглянула на Бруно, стоящего голым рядом со мной: свирепый взгляд, кости выпирают из худого тела. – Клянусь святым архангелом Михаилом, защитником солдат дуче, – я вынула из кармана картонный образок дона Феррони, подняла его, словно оружие, и перекрестилась.

– Правда, что он был с вами? – повторил Зуко́.

Он смягчил голос и снова стал тем мальчишкой, которого Бруно бил за нарушение правил. Он знал, что ни одна женщина, даже такая жалкая, как я, никогда не пожертвует своей честью ради защиты кого-то.

– Я вам поклялась, – ответила я, – моим отцом и Богом Иисусом Христом.

В дверях появились еще двое в черном. Они переговорили между собой: поступил сигнал – искать группу заговорщиков следует в Модильяне, среди анархистов.

Зуко́ уставился на Бруно.

– Получи партийный билет, если ты не коммунист, – прорычал он, испытывая облегчение, что все закончилось. – И будь внимателен, не сбейся с пути.

Они ушли, и Бруно наконец оделся. Его ничуть не смущало, что он был совершенно голым перед ними и передо мной. Из всей этой невероятной ночи именно это поразило меня больше всего.

– Ты видел, как Зуко́ наложил в штаны? – засмеялся он.

– Что случилось в лесу Ладино?

Он не ответил. Одевшись, сказал:

– Когда хочешь, ты умеешь говорить как надо.

Я ждала, что он что-нибудь скажет, поблагодарит меня за то, что спасла ему жизнь, или вспомнит о своем обещании. Но он снова стал серьезным и молчаливым, и было ясно, что мысли его уже далеко.

На пороге мы чуть не столкнулись с моей матерью. Бледная, растрепанная, все еще в ночной рубашке, она выскочила искать меня, как только заметила, что меня нет в постели. Она смотрела на нас так, будто перед ней было само Зло.

– Значит, это правда, – пробормотала она. – Я не хотела верить, но это правда.

Бруно молчал.

– Я могла представить себе все что угодно, Редента, но только не то, что ты принесешь мне такое горе.

Она уже готова была расплакаться, но тут Бруно покраснел, или мне так показалось, и заявил:

– У меня серьезные намерения, Адальджиза. Как только ваш муж вернется, я попрошу у него Реденту в жены.

Я ощутила какой-то ужас, словно земля проваливается под ногами или я стою на краю пропасти, дна которой не видно. Мать не ответила, схватила меня за руку и грубо потащила домой. Дома, в присутствии сестер, она отругала меня и выпорола ремнем. Кричала, что я свинья и мерзавка, и что я больше никогда не должна видеться с этой скотиной, и что я позор всей нашей семьи. Но говорила она это только потому, что так было нужно: на самом деле она радовалась, что теперь кто-то женится на мне.

В Кастрокаро тут же разлетелась весть, что в ночь на святого Роха меня застали в постели с Бруно. Люди шептались, что моя порча добралась до самых костей, настолько я опозорена. Мы ждали возвращения отца, чтобы Бруно мог поговорить с ним.

И наконец отец вернулся.