Два месяца спустя

Февраль на Аляске вполне оправдывает неприятные ожидания, однако не по тем причинам, которые можно предположить. Дело не в пронизывающим до мозга костей холоде, при котором пролитый горячий кофе замерзает на лету, и не в том, что солнце поднимается над горизонтом на каких-нибудь несколько часов. И не в заунывном вое ветра в соснах, и не в невидимом ледовом покрове, превращающем поездку по любой дороге в русскую рулетку. Нет, самое страшное на Аляске в феврале – это одиночество.

В зимнюю спячку впадают не только медведи. В глубинных районах у людей жизнь тоже замирает. В отсутствие новых лиц и свежих историй разговоры идут по кругу, по одним и те же исхоженным тропам, и в конце концов запас слов у всех истощается. Тогда мы с головой уходим в книги и изолируемся даже от тех, с кем живем. Но в нашем одиночестве истории, которые мы читаем, могут чудесным образом переносить нас из холодной и глубокой снежной тишины в мир весенней зелени, бурлящей жизни и пробуждения. Или, в моем случае, прямо в сердце и ум человека, отсутствие которого я ощущаю каждое мгновение долгих дней и еще более долгих ночей.

Я знаю, что это ненормально. Что, перечитывая книги Марго, я переношу себе на подкорку воспоминания о ней и обрекаю себя на то, что в итоге замечаю только одно – ее отсутствие. Она повсюду и нигде – в прохладной, нетронутой подушке на левой стороне моей кровати. Она пропала с жесткого офисного кресла, задвинутого под стол в коттедже. Хуже всего, что ее не видно в темных окнах ее домика, которые смотрят на меня с укоризной, когда я каждый день прохожу мимо.

– Этому хмурому виду очень созвучен Бетховен.

Я поднимаю глаза от старого экземпляра «Сайнтифик Америкэн», который якобы читаю, попивая посредственный утренний кофе, и вижу, что отец улыбается. Или почти улыбается. В последнее время мы все редко улыбаемся.

– Я не хмурюсь, а читаю, – отвечаю я, когда они со Скаутом подходят ближе к столу, который я мысленно называю столом Марго.

– Поторопись сказать это своему журналу, пока он не вспыхнул, – ухмыляется он.

– Чуть больше тепла нам бы не помешало, – ворчу я.

– Я точно знаю, какого тепла тебе не хватает, – хмыкает отец, – и не хочу тебя огорчать, сынок, но от того, что ты буравишь предметы прожигающим взглядом, оно не придет, – совершенно серьезно говорит он.

«И он прав», – думаю я. Вздохнув, закрываю журнал, и тут Скаут кладет голову мне на колени, явно предлагая почесать ему за ухом.

– Я собираюсь помочь Джо в теплице. Вернусь к одиннадцати на физиотерапию.

Отталкиваюсь от стола и беру тарелку, когда отец говорит:

– Вообще-то ты не вернешься.

Я останавливаюсь. Он сказал это довольно тихо, так что я мог ослышаться.

– Прости?

Папа пригвождает меня взглядом, в котором явственно читается приказ сесть обратно. Может, сидя в этой коляске, он и похож на раненую птицу, но он все равно способен поставить меня на место одним движением кустистой брови. Я сажусь.

– Вообще-то, – повторяет он, на этот раз более твердо, – ты не вернешься.

– Конечно, вернусь, – так же твердо говорю я.

В последнее время он все больше сопротивляется занятиям физкультурой, и я знаю почему. После приступа свеча надежды, которую он носил в себе все это время, сгорела до едва тлеющего огарка. Это побудило меня еще дотошнее следить за выполнением упражнений, но, возможно, я слишком сильно на него давил. Может быть, было бы неплохо…

– Сынок, ты уволен.

Я вскидываю голову. На этот раз я отчетливо все расслышал.

– Уволен?

– Уволен, – кивает он.

Мы долго смотрим друг на друга, и наконец я не удерживаюсь и начинаю смеяться. Для голосовых связок это непривычное ощущение, я не могу припомнить, когда в последний раз меня что-то смешило. Но мысль о том, что отец может меня уволить, настолько нелепа в нашей ситуации, что это, безусловно, розыгрыш.

– Конечно, без проблем, – все еще посмеиваюсь я. – Тогда пойду обновлю свое резюме.

Но усы у папы не подергиваются, и «гусиных лапок» возле уголков глаз тоже не видно. Он смотрит на меня с какой-то виноватой серьезностью.

– Я не шучу, Форрест, – говорит он. – Ты больше меня не опекаешь. Я нанял другого человека, и он будет здесь в одиннадцать.

По ощущениям, проходит много времени, в течение которого я занимаюсь только тем, что позволяю соматической нервной системе выполнять свою разнообразную работу. Она отмечает серьезное выражение лица отца. Фиксирует кислое послевкусие посредственного кофе, в то время как рот становится сухим, точно ватный шарик. Она обрабатывает то, что я только что услышал. Вот только с последней функцией у меня имеются проблемы. Обычно то, как человек обрабатывает и интерпретирует смысл из звука, – это чудесное явление. Например, мне известно, что слова отца попали в мои уши в виде звуковых волн, которые запустили сложный, почти бесконечный танец внутри внутреннего уха, который мозг каким-то образом воспринял как распознаваемые нейронные сигналы. Я понимаю, что он сказал, но принять это как факт – на это я, похоже, неспособен. Возможно, поэтому единственное, что вылетает у меня изо рта, – это «нет».

Я встаю, тело стремится покинуть помещение как можно быстрее, пока на него не обрушилась еще какая-нибудь шокирующая информация. Скаут с надеждой виляет хвостом, и внезапно пробежка в минус двадцать кажется отличной идеей.

– Да, Форрест, – терпеливо говорит отец, как будто понимает, что у меня временная афазия. – Его зовут Джошуа, и он будет здесь в одиннадцать.

– Джошуа, – повторяю я.

– Именно так. Он дипломированный специалист по уходу и знает всю мою ситуацию.

Происходящее настолько нереально, что слова подбираются с трудом, словно они – горстка шариков, брошенных на пол.

– Но… но мы же живем черт знает где, – глупо возражаю я. – Кто-то должен жить здесь с тобой, по крайней мере во время туристического сезона. Джо одной не справиться.

– Он будет жить со мной. Джошуа, его жена Ана, и две их маленькие девочки. Они все в восторге от идеи жить на природе. Ана мечтает о работе тур-гидом по диким местам. Еще она получила лицензию пилота, так что мы даже сможем проводить авиапрогулки, о которых столько говорили.

– Как ты…

– Мы с Джо принялись за поиски, как только вернулись. – Отец пожимает плечами, а Скаут ложится рядом. – Оказывается, в наши дни солидная зарплата, бесплатное проживание и питание, а также спокойный образ жизни привлекают многих молодых людей. – Он задумчиво потирает щетину на подбородке. – Честно говоря, от некоторых пришлось чуть не палкой отбиваться. Но Джошуа и его семья идеально подходят.

– А коттедж может позволить себе принять в штат двух сотрудников? – спрашиваю я.

– Сынок, оглянись по сторонам. Стоимость жизни здесь – ниже не бывает. Мы можем себе это позволить.

– Ну… – неуверенно начинаю я, прижимая кончик пальца к грубо сколоченному столу, за которым мы сидим. – Значит, Джошуа с семьей… приезжают сюда. В одиннадцать. Чтобы жить здесь. В «Северной звезде».

– Рад, что ты догоняешь.

Я качаю головой, чувствуя, как сердцебиение учащается, затем еще сильнее учащается, и вот оно уже барабанит в груди.

– В этом нет необходимости. Это моя работа. Это моя работа – заботиться о тебе, – говорю я, когда нити страха, потребности защищать, отказа, восторга, неверия, скептицизма и общей подавленности сбиваются в плотный комок, подобно леске на дне ящика для снастей.

– Это была твоя работа, – поправляет меня папа. – Ты уволен, не забыл? – Что бы там ни выражала моя физиономия, его лицо смягчается. – Но не из-за недостатка навыков или самоотверженности. Ты самый… – Он делает паузу и плотно сжимает губы, при этом усы начинают топорщиться, как иглы у дикобраза. Когда он снова говорит, голос звучит напряженно: – Никто и никогда тебя не заменит, Форрест.

Ощущение такое, словно мне прямо в пищевод засунули яблоко.

– Но зачем ты это делаешь? – С трудом выдавливаю из себя я. – Какой теперь смысл? Ты же знаешь, что грант отдали другим. Ты знаешь… – Я сглатываю. – Ты знаешь, что Марго ни разу не ответила на мои звонки с тех пор, как уехала.

На это отец закатывает глаза.

– Не строй из себя идиота. Ты можешь работать и без гранта. Что касается Марго, то ты читал ее письмо к читателям. Может, ей и больно, но ты знаешь, что она чувствует.

Я кусаю губы, разглядывая текстуру древесины, из которой сделана столешница. Считайте меня трусом, но я не смог прочитать письмо, которое она написала. Одна мысль об этом возвращает меня в тот полный надежд момент, когда мы ошибочно думали, что у нас все получится.

– О боже правый, – бормочет папа. Он достает смартфон, несколько раз стучит по экрану и протягивает телефон мне. – Прочти. И скажи спасибо, что я сохранил его для тебя в Анкоридже. У меня было подозрение, что ты туповат.

Я медленно сажусь обратно: оказывается, он сохранил скриншоты поста из Instagram[34]. Я нажимаю на первый из них, готовясь к новому удару молотком по сердцу, и помимо своей воли с головой погружаюсь в слова, написанные Марго.

Дорогие читатели!

Рискуя еще глубже вырыть яму, в которой сейчас нахожусь, я хочу рассказать вам о женщине, которая потеряла веру в любовь. (Эта женщина – я.) Как у каждого настоящего злодея, у меня есть предыстория, и я хочу поделиться ею с вами, чтобы быть такой же отважно уязвимой, какими вы всегда были со мной.

Я не в одночасье и даже не после многочисленных неудачных свиданий стала такой циничной. У меня, как и у многих людей, имеющих проблемы с доверием, сердце разбилось, когда я была еще маленькой. Слишком маленькой, чтобы понять или заслужить небрежное отношение того, от кого я зависела (не волнуйся, мама, это не про тебя). Но, подобно всем детям, я по-прежнему жаждала безусловной любви, которой мне так не хватало. Став старше, я даже начала писать истории о настоящей любви, которые в итоге вдохновили людей на поиски своего «Долго и Счастливо».

Но снова и снова я отдавала свое хрупкое сердце мужчинам, которые лишь разбивали его. В конце концов осколки стали такими маленькими и острыми, что мне ничего не оставалось, кроме как подмести их и запереть в сейфе. Но все же у меня были ВЫ. Мои невероятные читатели, которые любили меня больше, чем любой потенциальный герой. Вы искали в моих историях утешения и совета, и я не могла вас подвести, даже если мне было больно писать о счастливых финалах, в которые я больше не верила. Так и появился на свет мой дневник «Не долго и Не счастливо».

Он никогда не предназначался для посторонних глаз. Это была моя отдушина, на его страницах я могла выговориться, выплеснуть наболевшее, фигурально говоря – поплакать в подушку. Но теперь, когда мой секрет раскрыт, я, честно говоря, испытываю признательность. Порой худшее, что с нами случается, в итоге оказывается именно тем, что нам было нужно в первую очередь. В моем случае изгнание из-за неверия в любовь привело меня на далекую Аляску, где я надеялась спрятаться от своей жизни и всех романтических тропов, которые зареклась писать снова.

Вместо этого я встретила мужчину, который воплощал их все.

Это была классическая арка «от врагов к возлюбленным» – уверена, вы знаете, как это происходит. Двое сопротивляются друг другу, потому что обладают уникальной способностью пролить яркий свет на то, что нужно исцелить друг в друге. Что еще важнее, они обладают уникальной способностью дарить друг другу надежду. Надежду на то, что «Долго и Счастливо» возможно, вопреки всему.

Мне никогда не подыскать слов, чтобы в полной мере извиниться за ту боль, которую я вам причинила, но я надеюсь, что вы найдете в своих сердцах силы простить меня. Потому что хотя зарождающаяся искра надежды в отношении своего собственного «Долго и Счастливо» светит ярко, она была бы ярче, если бы я могла разделить ее с вами.

Когда я дочитываю последний скриншот поста, что-то внутри меня отчаянно хочет, чтобы это не заканчивалось. Дрожащим пальцем я провожу влево, тщетно надеясь на постскриптум, но то, что вижу, в тысячу раз лучше. В тысячу раз хуже. Это фотография Марго. Ее прекрасное лицо прильнуло к моему мокрому плечу в джакузи, ее сияющие карие глаза смотрят прямо в камеру. Они наполнены таким счастьем – такой надеждой, – что я почти верю, что все еще можно исправить. Почти. Пока не вспоминаю те же глаза, наполненные болью из-за нарушенных мной обещаний.

– Зря ты показал мне это. – Я возвращаю телефон отцу, с трудом сдерживая отвращение к себе. – На кой черт?

У отца хватает наглости хихикнуть.

– Это не конец. Есть кое-что еще.

Я начинаю отодвигать стул, не испытывая желания наблюдать за тем, как мое пережеванное сердце выплюнут обратно.

– Спасибо, с меня хватит.

– Не в этом случае, – говорит он, лукаво поблескивая глазами. – У меня есть новая книга Марго.

Моя задница, которая слегка нависала над стулом, приземляется, как будто ее со всей силы дернули назад.

– Что? Где она? Как, черт возьми, она у тебя оказалась? – я верчу головой по сторонам, словно она лежит на виду, а я ее не заметил. Стыдно сказать, сколько раз я заходил в Google Alerts, отслеживая ее следующую книгу, которая будет опубликована только в следующем году.

Отец пожимает плечами.

– Я написал Марго и попросил об этом. Ее редактор прислала мне переплетенный экземпляр окончательного варианта, и, судя по посвящению, я не единственный, кому он предназначался.

– Судя по посвящению? – с пересохшим ртом повторяю я.

Отец опускает руку в сумку, прикрепленную к коляске, вытаскивает книгу и кладет ее на стол.

– Давай же, – побуждает он, видя мою нерешительность. – Не заставляй меня читать тебе.

Я беру книгу, провожу руками по корешку и выравниваю дыхание, читая обложку.

СЕРДЦЕ ЛЕСА

Марго Брэдли

Фолио Паблишинг

Я перехожу на почти пустую страницу посвящения и сосредоточиваюсь на словах, расположенных в центре.

Форресту.

Спасибо тебе за то, что помог мне снова поверить в «Долго и Счастливо», пусть даже мы свое так и не обрели. Каждое мгновение с тобой было лучше любой фантазии.

Наконец-то я понимаю, что чувствовала Марго, получая письма от Саванны. Горько-сладкий восторг от общения с человеком, в котором ты больше всего нуждаешься, даже если его слова бьют по больному. Я перечитываю посвящение – адресованные мне слова, которые она планирует сообщить всему миру, – и не знаю, как быть: испытывать признательность или тоску. Это последнее прощание, которое у нее не было возможности сказать.

– Без нее ты лишь половина себя, – мягко говорит отец, поднимая на меня взгляд.

– Ты прав, – отвечаю я, потому что более правдивых слов еще никто не произносил. – Но это ее прощание, папа. Это финал.

– Читай между строк, сынок. Это прощание, только если ты сам этому не воспрепятствуешь. Ты что, никогда не читал любовных романов? Ты должен поехать к ней, причем прямо сейчас. – В том, как он произносит последнее предложение, чувствуется тяжелый жизненный опыт. Отец не понаслышке знает, каково это – лишиться человека, который уравновешивает чаши весов твоей жизни.

– Но я не могу тебя бросить, – возражаю я, и на этот раз не из рациональных соображений. – Только не после мамы.

Папа наклоняет голову, и на его губах появляется тень улыбки.

– Брось. Неужели ты думаешь, что Шейла Мари Уэйкфилд допустила бы, чтобы ты хандрил здесь, как ослик Иа, вместо того чтобы вернуть свою половинку и продолжить дело своей жизни?

До сих пор мои глаза оставались сухими. Но услышать имя матери – все равно что открыть кран. Я вспоминаю, как она, высокая, с прямой спиной, стояла на кухне в чистом белом фартуке, который выглядел на ней точно броня. Я вспоминаю блеск ее ножа, такого же острого и красивого, как ее улыбка. Помню ее объятия, такие же крепкие и уверенные, как тон, каким она всегда говорила: «Я люблю тебя». Она не стала бы терпеть мое дерьмо. Она никогда не терпела.

– Нет, – мой голос скрипит, как ржавая петля. – Она не стала бы.

– Твоя мама ушла от нас, когда ее время пришло, но на своих условиях. Ты не мог поступить иначе, она бы не позволила, – голос отца звучит категорически. – Каждое мгновение с ней я всегда буду бережно хранить в душе, и нет, у нас было не так много времени. Но как ты думаешь, если бы я знал, что мы ее потеряем, я бы ее отпустил? Потерял бы с ней хотя бы еще одну секунду?

Я качаю головой, прижимая руку к глазам, потому что дыхание начинает сбиваться.

– Нет, – шепчу я. – Ты бы так не поступил.

– Тогда следующий вопрос – а ты бы отпустил?

Я опускаю руку и смотрю на отца. Впервые за два месяца я вижу в его глазах искру надежды, которая, как мне казалось, погасла навсегда. Я винил в этом приступ и ухудшение его физического состояния, но сейчас, когда она вновь разгорается, я понимаю, что дело было вовсе не в его самочувствии. Я понимаю, что сделал то, чего он никогда бы не сделал, – добровольно отказался от любви всей своей жизни ради другой любви, хотя все это время отец знал, что у меня могут быть обе.

– Нет, – наконец отвечаю я, упираясь руками в стол. – Я бы не отпустил.

Он кивает, и его улыбка кажется шире, чем сама Аляска.

– Тогда, думаю, тебе лучше начать собираться. Рейс для тебя забронирован. Вылет сегодня днем.

Я смотрю на отца, который, несмотря на свои проблемы, взял под контроль ситуацию, и получается, что мы с ним поменялись ролями. Теперь не я забочусь о нем, а он заботится обо мне. И наконец-то я увижу ее. Наконец-то я вернусь домой.

Если она примет меня.