После еще одной душистой поездки с дядей Медведем и двух стыковочных ночных рейсов я прибываю в Лос-Анджелес, заскакиваю домой, чтобы бросить вещи, затем ползу по пробкам в Лос-Фелиз и, наконец, останавливаюсь у причудливого сине-белого бунгало. Возле нового жилища моей сестры. Сейчас самое начало восьмого, и аромат бугенвиллий, благоухающий в теплом воздухе, – настоящий сенсорный шок после месяца жизни в морозильнике. Мне бы испытывать нервозность из-за того, что я здесь, и я действительно нервничаю, но, честно говоря, я слишком измотана, чтобы тянуть дальше. Я стучу в дверь.

По привычке, выработавшейся за время путешествия, я настраиваюсь на долгое ожидание, и, когда дверь почти сразу открывается, чуть не подпрыгиваю. На пороге появляется Купер, высокий и долговязый, в облегающем гидрокостюме. Загорелая кожа, небесно-голубые глаза и выгоревшие на солнце волнистые волосы дополняют образ серфера из Южной Калифорнии лучше, чем любой лонгборд.

– Марго! – вопит он с округлившимися от страха глазами.

Может, он понял, что последние сутки я не переодевалась и не чистила зубы. Может, догадался, что я питалась исключительно аэропортовскими салатами, упакованными в термопленку, с одним существенным исключением – оргазмически вкусным кейк-попом из «Старбакса», от которого у меня почти сразу же начались проблемы с животом. В любом случае, он должен бояться. Очень бояться.

– Где, – говорю я, подходя к нему ближе, – моя сестра?

Дверь со скрипом открывается чуть шире, и Купер отступает назад – либо желая держаться подальше от моего ядовитого утреннего дыхания, либо чтобы впустить меня в очаровательную солнечную переднюю комнату. Я вхожу, и уже с порога мне кажется, что подвесные кашпо в технике макраме и ярко-желтые подушки на ротанговых креслах – это дело рук Саванны.

– Детка! – Купер поворачивается в сторону дверного проема, ведущего во внутреннее помещение. – У тебя гости! – Он снова поворачивается ко мне и через секунду ослепляет сияющей улыбкой, от которой мне хочется шипеть, как вампиру, попавшему под солнечный свет.

– Она ужасно тебе обрадуется.

Прежде чем я успеваю возразить, Купер заключает меня в объятия, пахнущие неопреном и тухлой морской водой, – мои уставшие ноги отрываются от пола, а стиснутый позвоночник ощущает два чувствительных толчка.

– Надо бежать, – говорит парень, ставя меня обратно. – Волны сегодня улетные. Ты останешься? – На мое ответное бурчание он улыбается, как будто я сказала: «А как же! Я и пижамку прихватила!» – Круто, Ван будет счастлива. Жду не дождусь, чтобы надрать тебе задницу в «Эрудит» сегодня вечером. – Щелкнув пальцами, он направляет их на меня, что в его случае почему-то не выглядит по-дурацки, и с последней обезоруживающей улыбкой устремляется к своему джипу, загруженному досками для серфинга.

Я все еще озираюсь по сторонам, когда вижу, как она материализуется из внутренней двери и смотрит на меня, словно я призрак. Призрак с большим пятном бальзамического уксуса на рубашке и дергающимся глазом.

– Марго, – говорит Саванна, и потрясение высасывает из ее голоса все силы.

Сестра всегда была красива, но после столь долгой разлуки я улавливаю едва заметные изменения во внешности. Кожа приобрела бронзовый оттенок, словно она большую часть времени проводит на свежем воздухе. Слабые фиолетовые тени, которые всегда были у нее под глазами, никуда не делись, но на дверной косяк она не опирается, как бывает во время обострений. Она выглядит… сильной. Очевидно, что у нее сейчас один из тех блаженных периодов затишья, которыми мы обе так дорожим, но опасения, что без меня она зачахнет, нашептывают мне, что это случайность.

– Ты рано вернулась, – в ее голосе отчетливо слышится обеспокоенность.

– Конечно, вернулась. Твое письмо…

– Ты не должна была читать его раньше времени, – лепечет Саванна. – Придется мне поговорить с Доктором Горным Папочкой. Он обещал, что будет хранить письма в надежном месте!

В любых других обстоятельствах я бы, наверное, рассмеялась, но при упоминании Форреста – даже если речь идет всего лишь о ящике с его нижним бельем – ощущение такое, словно мои внутренности наматывают на вилку, как спагетти. Отвечать на это сил нет, поэтому я говорю единственное, о чем думаю с тех пор, как прочитала ее письмо.

– Какого черта, Ван?

Я хочу сказать это со злостью, но получается обиженный шепот, в котором сошлись запойный просмотр «Холостячек», ночные бдения в больнице, отложенные даты публикаций и костный бульон, который все эти годы я любовно варила для нее восемь часов кряду.

Она вдруг как-то вся сжимается и внезапно кажется моложе.

– Ты читала письма. Ты знаешь, почему я так поступила.

– Но ты не можешь так поступать! – кричу я, удивляя нас обеих. На лице сестры – выражение ошеломления: я делаю глубокий вдох и пытаюсь понизить голос, пытаюсь найти доводы. – Ты знаешь, что Купер не может уделять тебе достаточно времени. Я знаю, ты любишь его, но жить тебе нужно с тем, кто в случае осложнений сможет бросить все.

Ее песочные брови сходятся на переносице.

– И что ты этим хочешь сказать, Марго? Что я никогда не смогу съехать? Что если мой любимый человек не работает на дому и не распоряжается временем по своему усмотрению, то мне нельзя строить с ним жизнь?

– Мы с тобой строили жизнь, Ван! Мы вместе построили дом! Это что, не считается?

– Конечно, считается! Еще как считается!

– Тогда как ты могла бросить все это, даже не сказав мне? – требовательным голосом осведомляюсь я.

Саванна морщится и закрывает глаза.

– Будь ты здесь, у меня никогда не хватило бы сил уйти, а я должна была выбраться из того дома, Марго! Ты всю свою жизнь жила ради меня, а я задыхалась!

Боль, густая и черная, как нефтяное пятно, разливается внутри. Многие годы девизом моей жизни были всего четыре слова: я нужна своей сестре. И лишь теперь, когда она сбежала из дома, я понимаю, что все было не так. Это я нуждаюсь в своей сестре. Доказательство тому – ее блестящие глаза и новая прекрасная жизнь, которую она построила для себя. Один месяц независимости преобразил ее до неузнаваемости, и это ранит сильнее любых слов. Мой голос дрожит, когда я говорю:

– Так вот что крылось за всеми этими фразами о том, что я должна создать себя заново – желание сослать меня на гребаную Аляску? Все это было продуманной херней, чтобы убрать меня с дороги и тайно построить любовное гнездышко с Купером? Чтобы просто-напросто бросить меня, как бросили все те, о ком ты писала в своих письмах?

Саванна досадливо смахивает слезу с лица.

– Ты же знаешь, что это неправда. Ты знаешь, что это неправда, Марго, – повторяет она. – Я отправила тебя на Аляску и переехала, чтобы у тебя наконец-то была жизнь, которая не зависит от изменений моего самочувствия. Я поступила так, потому что мне нужно понять, смогу ли я жить без постоянной опеки. Я поступила так, потому что, как бы ты того ни желала, я не твой шанс на «Долго и Счастливо»!

Я отшатываюсь, словно мне дали оплеуху. Саванна делает паузу, собираясь с духом.

– Пожалуйста, – говорит она.

Сестра просит о невозможном. Она умоляет меня подняться над собственным уязвленным самолюбием и взглянуть с высоты птичьего полета на картину, которую она так красочно нарисовала в своих письмах.

Но та часть меня, которая чувствует себя обманутой и брошенной, не хочет взмывать над деревьями. Она хочет еще поваляться в грязи и, возможно, ей покидаться. Я не хочу признавать, что любовь и забота, которые она вложила в эти письма, помогли мне пройти через все этапы трансформации, пережитые на Аляске. Но даже сейчас невозможно отрицать, что они помогли. Ее слова придали мне сил и настолько открыли мое сердце, что я смогла позволить себе короткое, но неимоверно драгоценное время с Форрестом.

Саванна смотрит на меня с едва скрываемой паникой, и я понимаю, что, несмотря на все ее тайные замыслы, она так же боится потерять меня, как и я ее. Она знает, что никогда не вернется ко мне, что эпоха подошла к концу, но не знает, прощу ли я ее когда-нибудь за то, что она ушла. Я с трудом сглатываю, когда отчаянное желание удержать ее при себе начинает бороться с новой насущной задачей – глубокой потребностью всегда заверять ее в своей любви. Утешать ее и давать то, что ей нужно, чего бы мне это ни стоило. В конце концов, у моего эгоизма не остается ни единого шанса, и глаза наполняются слезами, как у ребенка.

– Н-но как же я буду жить без тебя?

Глаза сестры распахиваются от проблеска неожиданной надежды. Через мгновение она полусмеется сквозь слезы и говорит:

– Ты хоть понимаешь, что процитировала песню Майкла Болтона[32] и не спела ее?

Я улыбаюсь ей дрожащими губами и вытираю глаза.

– Хочешь верь, хочешь нет, но это было ненамеренно.

Ван ставит кружку с кофе на пол, но тут же опрокидывает ее ногой, устремляясь ко мне. Ее тонкие руки обнимают меня, и сейчас ее объятия гораздо крепче, чем прежде. Я чувствую ее силу и понимаю, что без меня у нее все хорошо. Закрываю глаза, и облегчение с благодарностью наполняют душу, смывая мелочную ревность и горечь. Слезы текут по моим щекам и орошают ее волосы, пахнущие жимолостью. Впервые с момента нашей встречи я ощущаю, что вернулась домой.

– Прости, что душила тебя свой заботой, – мой голос звучит гнусаво.

– Я никогда не говорила, что ты «душила». Может, просто «любила до легкого удушья».

– Я ужасно скучала по тебе, – тихо всхлипывая, говорю я.

– Я тоже ужасно скучала по тебе и хочу все услышать. – Саванна хлюпает носом, прижимаясь лбом к моей шее. Затем вскидывает голову, широко распахнутые глаза сияют. – Но Марго, о боже, – ахает она, – нам же нужно поговорить о твоем посте. Он же взорвал соцсети.

Я стараюсь не выдать своего ужаса. С тех пор как я отправила пост в мир, я была слишком напугана и подавлена, чтобы мониторить обратную связь. Но теперь я дома, и у меня нет оправданий.

– И что говорят?

Ответ: МНОГО ЧЕГО. Впервые за несколько дней проверяя электронную почту и соцсети, я чувствую себя так, словно попала в пчелиный улей. Только теперь меня не жалят во все места, а, судя по всему, избрали новой королевой. Такое ощущение, что всем любителям романов, которые в последние десять лет завели аккаунт в Instagram[33], есть что сказать о моем посте, и подавляющее большинство принимает меня обратно с распростертыми объятиями. Директ переполнен историями поклонников о том, как они однажды потеряли надежду на любовь и снова обрели ее в самый неожиданный момент. Есть извинения за злобные комментарии, некоторые люди признаются, что не могут заставить себя выбросить мои книги, но, пожалуй, больше всего требований опубликовать рукопись «Аляски».

– Я… не знаю, как с этим справиться, – говорю я Саванне.

Я лежу, свернувшись калачиком на ее цветастом диване из «ИКЕА» – волосы у меня мокрые, на теле пижама с мишками, которую сестра одолжила после того, как отправила меня в душ «смыть вонь». Я переключаюсь между бесконечными комментариями и почтовым ящиком, где лежит очень обнадеживающее и вместе с тем осторожное письмо от Анджали, предлагающее «умерить наши ожидания». В настоящее время «Баркер Букс» уже запустило кампанию извинений, чтобы меня вернуть, и есть интерес со стороны конкурирующего издательства, которое не бросало меня, как горячую картошку. Угадайте, кого я выберу.

– Это «я не знаю, как с этим справиться, потому что это охренеть как круто» или «я не знаю, как с этим справиться, потому что не уверена, нужно ли мне это вообще»?

Я отвожу взгляд от экрана и бросаю телефон на подушку между нами.

– Думаю, это больше похоже на «я не знаю, как справиться с этим в одиночку», – жалобно говорю я.

– Ты не одна, – настаивает Саванна. – У тебя есть Анджали, ты можешь выбрать любого издателя, и у тебя есть я.

– Это само собой, – я прикусываю губу. – Пожалуй, я не совсем это имела в виду.

Саванна пристально смотрит на меня.

– Ты имеешь в виду Мистера Горячая Ванна? Потому что, скажу честно, я умираю от желания поговорить об этом. И признаться, я разочарована, что он не приехал с тобой. – Когда меня буквально перекашивает от ее слов, любопытство на лице Саванны мгновенно сменяется озабоченностью. – Марго, что случилось?

Я приподнимаю плечо, скручивая завязки на лавандовых пижамных штанах в одну тугую веревку. Узнав о переезде Саванны, я засунула все, что произошло с Форрестом, в темную коробку с ржавым замком, чтобы позже всласть поковыряться в ней. Но сейчас содержимое просачивается сквозь щели, и нет смысла это сдерживать.

– Тот пост… это была лишь моя половина обещания, которое мы дали друг другу, – шепчу я. – Форрест собирался вернуться в Лос-Анджелес. Он получил огромный грант на исследования. Мы хотели попробовать… – Остальные слова никак не выговариваются. Быть вместе.

– И он нарушил свое обещание?

Саванна спрашивает тихо. Грозно. Клянусь, волосы у нее начинают подниматься, словно она призывает какую-то мстительную силу.

– У него не было выбора, – быстро говорю я.

Такое ощущение, будто она вдруг стала способна пускать молнии из ноздрей, поэтому я рассказываю, что случилось с Траппером и почему Форрест оказался на Аляске. Я объясняю, что не вправе ожидать от него выбора, который сама не сделала бы.

Во время моего монолога Саванна слегка прикрывает рот рукой.

– Я думаю, что самое душераздирающее во всем этом то, что я вернулась на исходную позицию. Мои читатели думают, что я нашла свое «Долго и Счастливо», но все закончилось. Меня снова принимают в это невероятное сообщество, по которому я так скучала, и единственное, чего мне хочется, – это в знак благодарности подарить им новую книгу. Но каждое предложение в ней посвящено ему. – На последнем слове мой голос срывается, и я роняю голову на руки. Слеза медленно катится и падает с кончика носа. – Я не знаю, как переживу ее публикацию, Ван. Поеду в тур, буду давать интервью, все будут спрашивать меня о Мистере Горячая Ванна. Что они скажут, когда узнают, что ничего не вышло? Что это просто очередное «Не долго и Не счастливо» в духе Марго Брэдли?

Саванна придвигается ближе и обнимает меня.

– Ты не должна ничего рассказывать читателям, – говорит сестра, целуя меня в макушку. – Или можешь рассказать им все. Но в любом случае они знают, кто ты теперь, Марго. Ты позволила им увидеть себя, а к такой уязвимости в этом сообществе относятся серьезно. Я думаю, если ты не сможешь опубликовать эту книгу, они будут ждать другую. Думаю, они будут читать все, что ты решишь написать. Лично я так и сделаю.

– Даже фанфики про покемонов? – фыркаю я.

– Если только ты добавишь в них перчинки.

Я смеюсь, хлюпая носом, и прижимаюсь к сестре. Рана в груди слишком глубока и вряд ли когда-нибудь полностью затянется. Но про пустоту – про ту, что вырезана из боли, – я поняла одно: чем она глубже, тем больше места оставляет для любви. И когда любовь наконец врывается туда, она наполняет все темные извилистые щели таким сияющим светом, который почти невозможно вынести.

В такие моменты, когда все огни гаснут, любовь сестры, или поддержка сообщества, или даже любовный роман не дают рухнуть пустым камерам вашего сердца. И сейчас это именно то, что мне нужно больше всего.