Когда Форрест уезжает и все вокруг погружается в тишину, за исключением приглушенного хныканья, которое я с трудом сдерживаю, ноги сами собой несут меня подальше от коттеджа в сторону его домика. Должно быть, в ночь нашего отсутствия выпал снег, потому что тропу занесло.

Буллвинкль стоит рядом с ней, спокойно поедая невесть что, а я мчусь мимо него, проваливаясь в снег и ощущая боль в икроножных мышцах. Когда я наконец добираюсь до двери дома Форреста, я знаю, что его нет внутри, но я ищу не его.

Зайдя внутрь, я направляюсь прямиком в спальню и открываю ящик с его нижним бельем. При виде последнего письма сестры из горла вырывается всхлип. Больше, чем что-либо, мне нужен сейчас ее голос в моей голове. Мне нужно услышать, что каким-то образом все будет хорошо. Тяжело дыша, я вскрываю конверт.

Дорогая Марго!

Кто бы мог подумать, что это твоя последняя неделя? И кто бы мог подумать, что ты действительно грустишь по этому поводу? И нет, не нужно вешать мне лапшу на уши – я знаю, что это так, и ты знаешь, что это так. Но я готова поспорить, что ты также скучаешь по Лос-Анджелесу и, осмелюсь сказать, по своей надоедливой младшей сестре. Технически, пока я пишу это, ты еще не уехала (сейчас ты принимаешь позу из пилатеса на нашем патио, из которой становится предельно ясно, как именно будет выглядеть твое лицо при родах), но я уже очень сильно скучаю по тебе. И даже больше – из-за моих важных новостей.

В этих письмах я пыталась показать, что понимаю, для чего тебе понадобился файл «Не долго и Не счастливо». Я выбрала самые смачные экземпляры среди самых скверных мужчин в твоей жизни и призналась в том, что также пользовалась твоей добротой. Не спорь, пожалуйста.

Но красивые слова на бумаге можно прочесть и забыть. Они могут оказать серьезное влияние и даже изменить взгляды на жизнь, но всегда есть возможность никак не реагировать на них. И в данном случае это не вариант. Я больше всего боюсь, что ты вернешься из этой поездки обновленная, как и планировалось, и станешь медленно погружаться в старую, комфортную рутину. Именно поэтому – тут глубокий вздох – когда ты вернешься в Лос-Анджелес, я уже съеду.

Это решение далось мне нелегко, Марго. Иметь тебя в качестве соседки и опекунши было величайшим подарком, о котором человек в моем положении мог только мечтать. Больше, чем любой человек имел право надеяться, потому что отдать так много, не пожертвовав собой, невозможно. И именно это ты снова и снова делала для меня. И хотя это прекрасно и бескорыстно, это также превратило меня в своего рода отмазку. Готовое оправдание, чтобы закрыть для себя все возможности к самопознанию, трансформации и, да, любви.

Я знаю, что эта новость причинит боль. Я знаю, что ты, вероятно, на грани сердечного приступа – пожалуйста, сядь, хорошо? Но ты должна поверить мне: это давно должно было случиться. И не только ради тебя, но и ради нас обеих. Ты, как никто другой, заслуживаешь «Долго и Счастливо», и я надеюсь, что с этими новыми открывающимися возможностями ты примешь такой финал с распростертыми объятиями, когда он ворвется в твою жизнь.

Береги себя, но не бойся рисковать,

В кои-то веки Саванна ошибается. Несмотря на дрожь во всем теле, сердечного приступа не случилось. Для сердечного приступа нужно сердце, а все, что у меня осталось, – это дымящийся кратер в центре груди. И совет присесть также запоздал. Я уже лежу на полу обмякшей лужей. В голову приходит мысль, что нужно взять себя в руки, встать и начать действовать, но все, что я могу, – это неотрывно смотреть на ее знакомые закорючки. Я ищу доказательства того, что эти слова написаны не сестрой, а кем-то другим. Пожалуйста, пусть это будет кто-то другой. Но она со второго класса пишет с наклоном влево, и я знаю, что это ее почерк.

Насущная необходимость сделать вдох сигнализирует о том, что я перестала дышать.

Я делаю еще один.

И еще.

Мозг с трудом связывает внезапное оглашение этой новости с тем фактом, что письмо было написано несколько недель назад.

Все это время бомба замедленного действия спокойно лежала прямо рядом с аккуратно сложенными боксерами Форреста, и я не знаю, смеяться мне или орать. Получается звук, больше похожий на предсмертное бульканье.

Я рефлекторно хочу что-то сделать: что угодно, лишь бы не дать ей съехать, но логически я понимаю, что она уже ушла. Ушла, как отец. Ушла, как Адам. Ушла, как мои читатели. И – я мучительно сглатываю, сдерживая быстро нарастающее давление в горле, – ушла, как Форрест.

Я не знаю, как долго я плачу и сколько пар чистых мужских трусов использую в качестве импровизированных платков. Но когда мне наконец удается встать на ноги, я прихожу к двум неоспоримым выводам: я не могу здесь оставаться, и мне нужно немедленно увидеть Саванну. Я вытираю глаза и складываю письмо. Наконец-то я возвращаюсь домой, но это ощущается как-то неправильно. Совсем неправильно.