Если не быть достаточно осторожным, то порой жизнь может так вскружить голову, что начинаешь верить, будто переживаешь лучшие моменты любовного романа. Я прочитал их достаточно и знаю, как это происходит. Каждое прикосновение и искоса брошенный взгляд становятся метками на тропе, ведущей к такой высокой вершине, где, кажется, нет гравитации. Где стоит оттолкнуться от земли, и будешь просто парить вместе с той, кого любишь. Что вы и делаете. Беретесь за руки и прыгаете. И даже падая, вы не чувствуете страха, потому что впервые в жизни вы не одиноки. До тех пор пока жестокая реальность не расплющит вас.

По крайней мере, именно так я себя чувствую, когда по возвращении мы с Марго узнаем, что, пока мы были в дороге, у отца случился тонико-клонический припадок.

Мы как раз припарковались у коттеджа и оказались в зоне действия спутниковой связи, когда на телефон посыпались панические голосовые сообщения Джо, описывающие папино состояние. Она объяснила, что везет папу и Скаута в Талкитну, где их встретит машина скорой помощи, которая доставит прямиком в Анкоридж. Это случилось всего час назад, пока мы с Марго были в пути, и если потороплюсь, то успею их догнать. Так что я, не раздеваясь, принимаюсь собирать вещи. Торопливо хватаю папину одежду, параллельно ругаясь на себя за то, что не собрал заранее сумку на экстренный случай. Будь я здесь, мог бы помочь. Мог бы…

– Что нужно сделать?

Голос Марго подобно лучу света пробивается сквозь ураган мыслей, и я вздрагиваю. Она, полная решимости помочь, стоит в дверях папиной комнаты, но даже мимолетный взгляд на нее напоминает мне о том, каким эгоистом я был. Потакал своим гребаным фантазиям на горнолыжном курорте, в то время как должен был находиться здесь, когда отец нуждался во мне больше всего. Перед глазами стоит картина, как он, дезориентированный, звал меня, а я в это время развлекался с Марго и строил планы о том, как брошу его. От этого внутри бурлит такая гремучая смесь паники, вины и страха, что охапка вещей валится из рук.

– Черт возьми, – бормочу я, приседая.

Через мгновение Марго оказывается рядом, и от запаха гардений у меня чуть сердце не разрывается.

– Давай помогу.

Она собирает носки и поношенные фланелевые рубашки, а мне кажется, что у нее в руках сосредотачиваются жалкие остатки моего самообладания. Ее светло-карие глаза обеспокоенно смотрят на меня – я понимаю, что заставляю ее нервничать, но не могу взять себя в руки.

Обычно в чрезвычайных ситуациях я сохраняю спокойствие. Но сейчас эта способность будто отключилась. На самом деле кажется, что отключилось все, кроме звона, который раздается не только в ушах, но и в каждой клетке тела. Потому что я не просто переживаю кризис – я переживаю его после пробуждения от лихорадочного сна. Последствия включают в себя исследовательский грант в два с половиной миллиона долларов, принимать который я был не вправе, и скорое нарушение обещаний, данных женщине, в которую я влюблен по уши.

– Форрест, пожалуйста! – Марго осторожно кладет руку на мое напряженное плечо после того, как мы упаковали одежду в чемодан. – Поговори со мной.

Ее прикосновение переносить еще труднее, чем запах, напоминающий мне о доме, потому что я этого не заслуживаю. После всего бахвальства я, подобно всем остальным ублюдкам в ее жизни, собираюсь разбить ей сердце. Я отстраняюсь, морщась от выражения боли в глазах этой восхитительной девушки. Мгновение никто из нас не дышит. Она смотрит на меня так, словно ей нужно всего одно слово. Одно слово, заверяющее, что у нас все в порядке. Но я не могу его сказать. Поэтому я отворачиваюсь, собирая дневники наблюдений за самочувствием отца. Дневники, которые последние два дня оставались незаполненными.

– Хорошо, – обращается она к моей трусливой заднице. – Я пойду проверю, не нужно ли нам что-нибудь снизу.

Я поднимаю взгляд, когда Марго уже отворачивается, и говорю:

– Тебе не нужно ехать.

Это первое полноценное предложение, которое я произношу с тех пор, как мы получили известия, и голос звучит хрипло и резко.

– Разумеется, я поеду, – отвечает девушка, но я вижу, как в ее добрых глазах зарождается тревога.

Я смотрю на нее слишком долго, оттягивая последний момент, прежде чем все пойдет прахом. Прежде чем она поймет, что я не смогу взять ее с собой в Анкоридж. Потому что она – причина всей моей радости и всей моей халатности по отношению к отцу.

– Нет, – говорю я ей. – Нет.

Марго делает полшага назад, и я наблюдаю, как выражение удивления на ее лице быстро сменяется обидой, а та, в свою очередь, уступает место злости.

– Я думаю, что сама способна принять решение, спасибо. У нас будет достаточно времени, чтобы поспорить об этом в машине.

Она снова отворачивается, явно не желая давать мне шанс все усугубить. Я бы все отдал, лишь бы этого не делать. Все, что угодно, лишь бы продолжать притворяться, что припадок отца ничего не изменил.

– Марго.

Она снова смотрит на меня. В глазах – испуг и вызов, и у меня прерывается дыхание.

– Я уже написал Медведю, – выдыхаю я. – Он приедет, так что ты не останешься одна. Он… – Делаю паузу, сердце разгоняется до сумасшедшей скорости. – Он отвезет тебя в аэропорт, и ты сможешь вернуться домой.

Ее прекрасные глаза блестят от непролитых слез, когда девушка качает головой.

– Ты не должен этого делать. Ты думаешь, что защищаешь меня от необходимости ухаживать за еще одним больным человеком, но…

– Нет, дело не в этом, – перебиваю я, проводя рукой по волосам. – Просто…

– Что, Форрест?

Ее голос дрожит как оголенный нерв. Я едва слышу его за бешеным сердцебиением, паника лишает меня всякого представления о такте. Слова можно было бы смягчить, но те, что вырываются наружу, грубы и бесцеремонны.

– Я просто не могу позволить себе больше отвлекаться.

Она вздрагивает, словно от удара.

– Это я отвлекаю? – ахает Марго.

В мгновение ужасающей ясности я осознаю все последствия сказанных слов. Для Адама она была слишком преданной сестре. Для своего отца – слишком большой ответственностью. Для своих читателей – слишком бессердечной. И теперь, несмотря на все свои пустые обещания, я сказал, что для меня она тоже слишком. Ненависть к себе расползается в груди, вонзая свои зубы подобно змее.

– Если бы я не повез тебя на курорт, я был бы здесь и смог помочь, – пытаюсь объяснить. – Если бы я не позволил себе так увлечься, я мог бы предвидеть, что все так обернется. Я бы подготовился.

– Значит, это моя вина, – Марго отшатывается от моих слов, как от удара, и осознание того, как быстро все летит к чертям, бьет прямо под дых.

– Я не сказал, что это твоя вина, – я, в свою очередь, повышаю голос. – Я говорю, что нужен отцу, и ты не можешь быть рядом со мной, потому что, когда ты рядом, Марго, ни для чего другого места не остается! – Мои глаза расширены и полны отчаяния. – Не остается места, чтобы думать, не остается, чтобы дышать, а прямо сейчас мне нужно думать. Мне нужно дышать.

Очертания лица девушки расплываются, смягчаясь из-за слез, которые стоят в глазах, так что я даже могу притвориться, будто не вижу выражения ее лица, а оно такое, словно с ней случилось самое худшее.

– А грант? Он тебя тоже просто отвлекал? – спрашивает Марго.

Я делаю шаг к ней, ноги меня не слушаются. Она замирает, и я отчасти ожидаю, что она отвернется. Но когда я останавливаюсь перед ней и запускаю руку в ее волосы, она подавляет всхлип.

– Как бы ты поступила, если бы речь шла о Саванне? – спрашиваю я, встречаясь с ней взглядом.

Марго прикусывает дрожащую губу и едва заметно качает головой.

– Скажи это, – настаиваю я, смаргивая влагу с глаз, и она стекает по щекам, впитываясь в бороду.

Вот оно. Причина, по которой я люблю эту девушку, и причина, по которой не могу допустить, чтобы она обвилась вокруг моей груди как колючая проволока и бархат. Мы – две стороны одного зеркала, идеальные отражения друг друга, не способные пробить стекло.

Марго вздрагивает, когда я провожу большим пальцем по ее нижней губе. Я знаю ее ответ еще до того, как она произносит его прерывистым шепотом.

– Я бы осталась.

Когда я целую ее, соленую и невыносимо сладкую, я говорю ей то, что слишком больно произносить вслух. Что я собираюсь отозвать согласие на грант. Что наша надежда на совместное будущее была глупой мечтой. Прижимаясь лбом к ее лбу, обнимая ее лицо своими ладонями, я говорю ей, что буду с отцом до конца.

И я знаю, что, когда уйду не оглянувшись, она поймет, что мы изначально были обречены на «Не долго и Не счастливо».