Я возвращаюсь на землю по частям. Ощущаю ее ровное дыхание на своей груди, ее волосы щекочут мое плечо, а нога лежит между моими. Каждая точка соприкосновения словно светится, когда я осознаю это. Ресницы девушки трепещут на моей груди, и я открываю глаза.

– Форрест?

Сонная недоуменность в голосе Марго, то, что первым словом, слетающим с ее прекрасных губ, становится мое имя, – отзываются во мне такой радостью, что это вызывает обеспокоенность. На волне такой радости можно купить билет в один конец до Лос-Анджелеса. И озаботиться вопросом о том, постельное белье какой плотности она предпочитает, чтобы ей не захотелось покидать мою кровать.

– Я здесь, милая, – говорю я, проводя рукой по ее спине.

Марго поднимает голову и смотрит на меня: волосы в беспорядке, щеки розовые, губы припухшие. Она одаривает меня сонной полуулыбкой, демонстрируя одну из своих ямочек, и я замираю. Я чувствую себя слабым, как птенец, выпорхнувший из гнезда, но почему-то, просто от такого ее вида – помятого и нежного, – у меня снова начинается стояк. Как только эта мысль приходит в голову, вопрос возникает сам собой:

– Ты в порядке? Я не сделал тебе больно?

Она шевелится, проверяя, и я мысленно считаю до десяти.

– Жить буду. Мне просто нужно часок посидеть в сугробе.

Марго дразнится, но это не мешает приливу чувства вины накрыть меня с головой. Я знал, что был слишком напорист, а ведь я даже не был сверху. Слава богу. Она намного меньше меня, но я просто не мог…

– Форрест. Остановись. – Девушка хватает меня за подбородок и поворачивает лицом к себе. – Со мной все в порядке. Более чем в порядке. Это было… – Ее ресницы опускаются. Бедра плотно приникают к моим, и, боже правый, неужели мы никогда больше не выйдем из этого домика?

– Ужасно? – заканчиваю я за нее, пока моя рука продолжает путешествие на юг. – Оно того не стоило?

Глаза Марго закрываются, когда моя нога раздвигает ее бедра, а пальцы смещаются все ниже по изгибу ягодиц.

– Ах… определенно ноль Шар-баллов.

Моя рука замирает на полпути к цели, и грудь сотрясается от смеха.

– Это жестоко.

Я чувствую, как Марго улыбается мне в шею.

– Так и быть, даю тебе один.

– Всего один, да? – я обхватываю ее под спину и переворачиваю. Она задыхается, но не спорит, когда я начинаю губами прокладывать путь по ее телу. – Спорим, я смогу заработать еще один.

Позже, когда мой рейтинг вырастет до твердой тройки, я прислоняюсь к изголовью кровати, а Марго лежит, распластавшись, на моей груди. Глубоко дыша, я целую ее влажный висок и еще крепче прижимаю к себе.

– Даже не начинай, – слабым голосом произносит она, едва шевеля головой. – У меня сейчас ноги отвалятся.

Я усмехаюсь, отпуская ее настолько, чтобы были видны два кулака, которые я выставляю перед собой.

– Ладно. Тогда выбирай.

При этих словах она приподымает голову и настораживается.

– О боже, ты ведь не про завтра? Ты же не заставишь меня выбирать между спуском по веревке со скалы и хели-ски[24]?

Я улыбаюсь ей в волосы, гладя шелковистые золотистые локоны. Да, я предпочитаю блондинок. Эту блондинку. Подайте на меня в суд.

– Завтрашняя вылазка отменяется, – бормочу я. – Снегопад затянется на всю ночь.

Марго поворачивается, откидывая голову назад, и смотрит на меня.

– Подожди. Ты хочешь сказать, что нас сейчас в буквальном смысле заносит снегом?

Я целую кончик ее носа.

– Твой любимый троп?

Она снова прижимается к моей груди с довольным мурлыканьем.

– Сейчас определенно да.

Я снова выставляю кулаки.

– Выбирай.

– Мне нужно знать, что я выбираю.

– Так не пойдет.

Она вздыхает.

– Ладно. Тогда эта, – она тыкает в мою левую руку.

– М-м. Плохой выбор. – Я хмыкаю. – Ты получишь письмо, но другое тебе бы очень понравилось.

Марго садится и, повернувшись, со смехом хлопает меня по груди.

– Подожди. Что было в другой руке?

Я целую ее возмущенно округлившиеся губы.

– Иди посмотри на кухне, а я достану твое письмо.

В предвкушении сюрприза глаза у девушки распахиваются и ярко поблескивают. Она встает с кровати и, покачивая бедрами в точности так, как я видел уже раз сто, выходит из комнаты. Только на этот раз она совершенно голая, и когда я слышу, как она ахает при виде ящика с авокадо, за который я, фигурально выражаясь, продал почку в Анкоридже, все мои жизненные планы сводятся к тому, чтобы держать Марго голой как можно дольше.

Я достаю письмо, и, когда мы забираемся обратно в кровать, девушка прижимается ко мне, словно я ее любимое мягкое кресло. Она разрывает конверт, время от времени с приглушенным удовольствием засовывая в рот очередной кремово-зеленый кусочек авокадо, а я прислоняюсь головой к изголовью кровати, чтобы дать ей возможность почитать в уединении, и думаю о том, была ли когда-нибудь моя жизнь настолько хороша.

Не знаю, сколько времени проходит с тех пор, как я задремал, но когда просыпаюсь, Марго уже нет рядом. Сначала я замечаю брошенное рядом письмо. Там же лежит маленькая эмалевая булавка в форме топорика, но на нее я смотрю мимоходом. Девушка сидит на краю кровати в поношенной футболке с логотипом Стэнфорда, которая раньше была моей, а теперь принадлежит исключительно ей. Ее обычно прямая спина ссутулилась, плечи сгорбились. Неподвижная, как изваяние, она смотрит себе на ноги.

– Марго, – говорю я, и она вздрагивает от моего голоса.

– О, привет, – с наигранной веселостью отзывается девушка, выпрямляя спину. На меня она по-прежнему не смотрит. – Ты иди спи. За окном так темно.

– Темно с трех часов дня.

Она хлопает в ладоши.

– Ты знаешь, о чем я. Уже поздно.

– Тогда тебе тоже пора спать.

– Я занята, – говорит она, изо всех сил стараясь не хлюпать носом.

– Занята тем, что плачешь?

– Занята тем, что хочу, чтобы ты все еще спал, – без всякого укора говорит Марго.

Я придвигаюсь к ней и ставлю ноги на коврик рядом с ее болтающимися ногами. Через мгновение говорю:

– Я пойду разожгу камин, а ты пока можешь перестать притворяться, что не умираешь от желания рассказать мне все.

Марго заливисто смеется, и я целую ее влажную скулу. Не знаю, как много она мне расскажет, но я буду благодарен за любую частичку ее сердца, которой она поделится.

В конце концов, когда огонь разгорается, а снег снаружи продолжает беззвучно валиться, воздвигая вокруг нас подобие крепости, Марго разрешает мне прочитать письмо.

Дорогая Марго!

Судя по блестящей хронологической последовательности моих последних писем, ты, наверное, догадываешься, о чем будет это. Может быть, ты даже немного боишься его? Лично я боюсь, но лишь потому, что его написание подразумевает упоминание Того, Чье Имя Начинается на «А» и Должно бы Заканчиваться на «Ноль», но, Увы, не Заканчивается.

Однако сначала я хочу извиниться. Когда мы разговаривали в тот вечер после видеоконференции, винить Адама в твоем только что открывшемся мне равнодушии было: а) очевидным преувеличением его заслуг и б) слишком большим упрощением того, что явно стало результатом столкновения не с одним мудаком, а с целым… прайдом мудаков? Пандемониумом мудаков? Анальным флатусом мудаков? Ладно, извини, последнее столько же мерзко, как и они сами, и я желаю им всем до конца своих дней страдать хроническим геморроем. Едем дальше.

Хотя в итоге я поняла, чем вызвано твое душераздирающее неверие во все романтическое, я уверена, что ты догадываешься, почему я с ходу решила обвинить во всем Адама. Потому что, хотя другие парни, которых я упоминала, поступали с тобой, несомненно, дерьмово, расстаться за неделю до свадьбы – это был уже верх мудачества.

Это было мудачество, возведенное в квадратную степень. Это математика, и нет, я сейчас не буду отвечать на вопросы о том, в чем заключалось мое художественное образование.

В общем, в тот день, когда ты должна была выйти замуж, а вместо этого я повела тебя в байкерский бар, где ты метала топоры, я увидела тебя с другой стороны, которая привела меня (и остальных завсегдатаев) в благоговейный трепет. Судорожный, но вместе с тем благоговейный. Потом я подумала: это все. Она больше никогда не напишет ни одного любовного романа. Но, к моему полному изумлению, на следующий день ты пошла в кабинет и села дописывать «Последний звонок» – возможно, с самым милым ДиС из всех тобой сочиненных. Ты также изгнала из нашего дома все, что напоминало об Адаме (включая невероятный набор винтажных итальянских чашечек для эспрессо, которые он мне купил, – р-р-р!), и внезапно ваших отношений как будто бы и не было. Ты не говорила о нем, а я слишком боялась затронуть эту тему (ты, кстати, отлично владеешь топором).

Я не могла этого понять. Жизнь без Адама так быстро пришла в норму. Единственная реальная разница заключалась в том, что у тебя появилось еще больше времени для меня. И если честно, возможно, именно поэтому я не подвергала сомнению твои сверхъестественные способности к разграничению. Иметь рядом Марго, Которая Сохраняет Самообладание И у Которой Все в Порядке, было очень удобно. Но сейчас, оглядываясь назад, на все способы, которыми ты ограждала меня от своей боли, я могу только представить, каково тебе было проходить через это в одиночку. Да, я жила с тобой, но меня рядом с тобой не было, ведь так? Как обычно, ты была рядом со мной. По сей день я не знаю, почему он порвал отношения, и если ты никогда не расскажешь мне об этом, то это тоже нормально.

Полагаю, главная цель этих писем – сказать о том, как мне жаль, что я так долго не могла понять, кто находится прямо передо мной. Но теперь я вижу тебя, Марго. Я вижу тебя и думаю, что ошибалась – любить тебя еще сильнее, чем я любила прежде, возможно.

Береги себя, но не бойся рисковать,

Я аккуратно складываю письмо. Замечаю, что изначально оно не вполне выровнено по краям, поэтому опять открываю его и складываю ровно. Затем снова разворачиваю и впиваюсь глазами в слова, на осмысление которых у меня ушло целых две минуты. За неделю до свадьбы. А потом в другие. В тот день, когда ты должна была выйти замуж. Откровение сражает меня наповал. Марго была помолвлена. Не хватило всего недели, чтобы она стала чужой женой.

Однажды, когда я ехал по автомагистрали I‐5 в Лос-Анджелесе, белый пикап неожиданно сместился на мою полосу и задел бампер следовавшей впереди машины. Авария была ужасной, но я каким-то чудом не пострадал. Несколько дней я не мог избавиться от тошнотворного ощущения, что едва избежал чего-то катастрофического. Сейчас у меня точно такое же чувство.

– Форрест? – Голос Марго доносится откуда-то издалека. – Ты закончил?

Я поворачиваюсь, смотрю на нее, и облегчение ревом прорвавшейся дамбы отдается в ушах. Эту ночь она проведет со мной. Будет произносить мое имя. Мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не заползти на нее прямо сейчас. Я жадно ищу утешения, в то время как, по словам Саванны, Марго – единственная, кто нуждается в поддержке.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, как только беру себя в руки.

Она сидит на другом конце диванчика, закутавшись во фланелевое одеяло, отблески пламени играют на ее золотистой коже и волосах. Марго перестала плакать, но веки слегка припухли. Она пожимает плечами, и одеяло соскальзывает, увлекая за собой ворот футболки и обнажая хрупкое плечо.

– Это было не самое легкое чтение, – говорит она и через мгновение добавляет: – Не люблю вспоминать о том времени. Еще меньше мне нравится, что Саванна винит себя.

Я замолкаю на минуту, сопоставляя новые данные со всем, что уже знаю о Марго и Саванне.

– Поэтому ты никогда не рассказывала ей о том, что произошло с Адамом?

Девушка вскидывает на меня глаза.

– Саванна не имеет к этому никакого отношения. – В ответ на мою поднятую бровь она досадливо ерзает на диванчике. Выдыхает. – Ладно, дело было не в ней, а в моем к ней отношении.

Я медленно киваю, получая подтверждение своей теории. Тут же мне в физиономию прилетает подушка.

– Перестань изображать из себя всезнайку. Никто не назначал тебя всеведущим рассказчиком.

Я качаю головой с небольшой улыбкой.

– Я не знаю всего. Но она сказала, что живет с тобой. Что у тебя стало «еще больше» времени для нее. Могу себе представить, что это накладывает отпечаток на любые отношения.

Марго плотнее натягивает на себя одеяло, и я осознаю, что все понял правильно.

– Ты сама сказала, что меньше всего хочешь, чтобы Саванна винила себя в чем-то. Поэтому ты защищала ее, как, по ее словам, ты делала всегда.

На щеках Марго проступает небольшой румянец. Эгоист внутри меня не желает, чтобы она хоть на секунду вспоминала о своем бывшем. Но здравомыслие подсказывает, что если она не рассказала сестре о том, что произошло, значит, не рассказала никому. И больше всего на свете я хочу быть тем человеком, которому она доверится.

– Ты можешь рассказать мне, – мягко говорю я. – Я хочу знать, если ты сама этого хочешь.

Глаза девушки, расширенные и немигающие, как у испуганной лани, смотрят на меня так, будто я сказал что-то безумное. Возможно, так оно и есть. Но затем она судорожно вздыхает и начинает говорить, как будто только и ждала, чтобы ее попросили.

– Для Адама это был судьбоносный вечер, – тихим сдавленным голосом произносит Марго. – Он журналист и получил награду за одну из своих статей. Я была ужасно рада за него, потому что в профессиональном плане отношения между нами всегда были напряженными. Моя карьера изначально была успешной, а у него… – Она смотрит на меня, и крошечная складка между ее бровями выглядит как опорная конструкция для примерно одной говнотонны токсичной мужской неуверенности. Марго делает вдох, и я вторю ей, надеясь, что это успокоит мой нарастающий гнев. Не успокаивает.

– Скажем так, это было тяжело для его эго, – резюмирует она. – За неделю до свадьбы мы должны были пойти на церемонию награждения, но в то утро у Ван произошло обострение. Будучи подружкой невесты, она столько на себя взвалила, что в итоге не выдержала.

Марго смотрит на меня и туже натягивает одеяло, точно железный щит.

– В тот вечер я предпочла остаться с сестрой в больнице. Ей уже давно не было настолько плохо, и это была моя вина. Это я позволила ей взвалить на себя слишком много обязанностей. – Она вздыхает. – Но даже если бы я не имела к этому никакого отношения, я все равно была бы там. Она моя сестра.

Марго смотрит на огонь, а когда снова начинает говорить, ее голос звучит глухо.

– Адам не смог меня простить. Он сказал, что я всегда буду ставить Саванну выше наших отношений, и я сказала, что он прав. Тем же вечером он отменил свадьбу, и, хотя я была опустошена, я не могла его винить. Потому что в той истории злодеем был не он, – дрожащим голосом добавляет девушка. – Злодейкой была я. Той ночью я поняла, что не готова к полноценным отношениям ни с кем, кроме сестры.

Марго поднимает на меня глаза: она не плачет, но в ее взгляде чувствуется глубокая усталость, которая никак не связана с недосыпом.

– В любом случае, как ты понял из письма, Адам стал последней соломинкой в этой гнилой охапке. И чтобы справиться с ситуацией, я начала сочинять истории из файла «Не долго и Не счастливо» и зареклась заводить отношения, пока…

Она умолкает и смотрит на свои ступни, которые теперь сместились на краешек моих боксеров. Ее пальчики поджимаются, словно пытаясь спрятаться.

– Пока что? – переспрашиваю я, ощущая сухость во рту.

Марго достает руку из-под одеяла и нетерпеливым движением убирает волосы с лица.

– Пока не случилось это. Что бы это ни было. И между прочим, оно мне не нравится.

И вот так отрицание того, чего мне хочется с Марго, испаряется. Уже несколько недель я тяну с отказом от гранта для Калтеха, хотя знаю, что должен это сделать. После невероятного признания Марго в том, что она, возможно, готова довериться мне, искушение вернуться в Калифорнию становится как никогда сильным. Но на этот раз исследования, грант и даже гардении ни при чем. Я усаживаю ее к себе на колени, а одеяло остается на подушке диванчика.

– Тебе это не нравится, – повторяю я.

– Совсем, – говорит Марго, наклоняясь к моему лицу. Ее дыхание учащается. – Ты очень опасен для моего психического и эмоционального здоровья. А еще ты очень непривлекательный.

Я беру ее лицо в свои ладони, желая стереть из памяти все напоминания о том, как она была наказана за свою невероятную самоотверженность.

– Ты должна знать, что я никогда не поставлю тебя перед выбором между сестрой и собой, – мягко говорю я, желая выполнить все обещания, которые Адам никогда ей не давал. – Я никогда не накажу тебя за то, что ты любишь ее, Марго.

Взгляд девушки задерживается на мне.

– Я… Я знаю, что ты этого не сделаешь. – Она сглатывает. – Ты понимаешь, каково это – бросить все ради своей семьи. Ты готов на все ради своего отца.

Конечно, она права. Именно поэтому я знаю, что буду соскребать с пола аэропорта все, что осталось от моего сердца, когда через две недели посмотрю вслед ее улетающему самолету. Поэтому я целую ее. Времени попереживать об этом еще будет более чем достаточно. А сейчас снег становится все гуще, ночь почти прошла, а перечень способов заставить ее признаться в том, что это – что бы это ни было – ей нравится, у меня еще очень длинный.