– Форрест? Ты здесь? Пожалуйста, иди сюда.

Пронзительное пиканье рации в тамбуре кажется сигналом из космоса. Я игнорирую его, продолжая водить пальцами по губам Марго, ее изящной шее, быстро вздымающейся и опускающейся груди, по мере того как восстанавливается ее дыхание.

– Форрест? Прием? Мне очень нужно поговорить. Иди сюда, Форрест.

Глаза Марго распахиваются.

– Это… Мне послышалось?

Не знаю. Обработка посторонних звуков сейчас находится за пределами моих способностей.

– ФОРРЕСТ, Я ВИЖУ СВЕТ В САУНЕ, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ. ИДИ СЮДА.

При звуках командного голоса Джо я вздрагиваю, как школьник, которого застукали в подвале целующимся с подружкой. Оглядываю брошенные кучей полотенца и наши переплетенные конечности на полу. Марго тоже садится, ее глаза устремлены на меня.

– Значит, не послышалось, – говорит она.

Сдерживая ругательство, я осторожно отстраняюсь от девушки.

– Подожди здесь.

Я целую ее в лоб, встаю и быстро выхожу, чтобы Марго не обдало прохладным воздухом из тамбура. Хотя правильнее было бы сказать «криогенным». Я подавляю вскрик и обхватываю себя руками, пока яйца пытаются навсегда эмигрировать в живот. Черт, ну и дубак здесь. Жалкой трусцой я устремляюсь к рации, мурашки бегут по всему телу. Твою же мать. На кой черт я понадобился Джо в такое время? Ворча и дрожа, я поднимаю рацию и нажимаю на кнопку.

– Я здесь, Джо.

– О, слава богу! – раздается ее голос. – Какого черта ты там делаешь? Я уже начала думать, что у тебя тепловой удар!

– Нет, – я потираю затылок. – Извини. Что случилось?

– Нет времени объяснять. Просто быстро иди в комнату отца.

В ее голосе звучит неподдельное беспокойство, и в моей голове, подобно раскладу самой страшной в мире колоды карт, разворачивается сотня наихудших сценариев. Все раздражение исчезает, когда чувство вины накрывает с головой. Я переехал на Аляску, чтобы быть рядом с отцом, но вместо этого я – голый в сауне, теряю рассудок из-за той самой женщины, с которой поклялся не связываться. Долго ли Джо вызывала меня? Неужели отцу стало хуже и ему срочно требуется помощь? И если так, то что я могу сделать? Все это время, с тех самых пор как переехал сюда, я с ужасом жду этого момента, прекрасно осознавая, что, несмотря на весь медицинский опыт, в этом богом забытом месте я мало что могу предложить, кроме элементарных вещей. Внутри расползается паника, уничтожая все мысли о дальнейшем удовольствии. Придется объяснить Марго ситуацию и надеяться, что она согласится подождать в моем домике, пока я все улажу. Составив некое подобие плана, я коротко выдыхаю.

– Уже иду.

Естественно, Марго отказалась остаться в стороне.

– Но разве Джо сказала, что что-то не так? – спрашивает девушка, когда мы оба, все еще разгоряченные, торопливо поднимаемся по ступенькам коттеджа.

– Ей и не нужно было, – резко отвечаю я, придерживая дверь.

– Потому что ты телепат?

– Потому что без срочной необходимости она не стала бы вызывать меня в час ночи.

– Ты этого не знаешь, – возражает Марго, но по тревожному тону ее голоса я понимаю, что она напугана не меньше меня. Хотя момент напряженный, ее искренняя забота о моей семье тисками сжимает сердце. Пока мы трусцой бежим по темному первому этажу к лестнице и бок о бок поднимаемся по широким ступеням, я изо всех сил стараюсь сосредоточиться. Неожиданно Марго останавливается.

Я поворачиваюсь к ней.

– В чем дело?

– Я просто… – Она поднимает на меня глаза. – Они поймут, что мы были вместе, Форрест.

Мне это тоже приходило в голову, и хотя я подозреваю, что, увидев нас вместе в такой час, отец может запросто извлечь из-под ортопедической подушки, на которой сидит, целый ворох свадебных брошюр, беспощадное сводничество – наименьшая из моих забот в данный момент. Пока папе хватает сил надо мной подтрунивать, я готов терпеть.

– Они сочтут это заблаговременным подарком к Рождеству. Идем, – говорю я, машинально беря ее за руку.

Когда Марго колеблется, я тотчас спохватываюсь, что переступил некую невидимую черту, касающуюся правил держаться за руки. После того, что я проделал с ней в сауне, это должно бы казаться смешным, но почему-то не кажется. Это близость, которую раньше я преднамеренно избегал. Но вот ее рука оказывается в моей, и я выдыхаю, когда Марго сплетает свои тонкие пальчики с моими, гораздо более крупными. Ее грудь вздымается и опускается, и я понимаю, что мы чувствуем одно и то же: если держаться вместе, все обойдется. Она поднимает взгляд от наших переплетенных рук и храбро улыбается мне.

– Идем.

Стучась в дверь, я отчасти ожидаю, что она высвободит руку, но ее большой палец гладит мой, и сердце совершает неуклюжий пируэт. Прежде чем я успеваю понять, что это значит, дверь начинает открываться. Я готовлюсь к любой поджидающей меня катастрофе, и за доли секунды в голове прокручиваются все реанимационные медицинские техники, которые мне случалось изучать. Но тут я вижу лицо Джо, и она… улыбается?

– Наконец-то! – восклицает она и, заметив, что я не один, округляет глаза. – И Марго здесь! О, это просто замечательно! Заходите, заходите.

Джо отступает назад, придерживая для нас дверь, а я озираюсь по сторонам, все еще ожидая схватить инсульт при виде отца, обмякшего на полу. Вместо этого он сидит в постели, и вид у него бодрый и довольный.

– Джо вызвала меня по рации, – неуверенно говорю я, когда Скаут поднимается с подстилки и направляется к нам для приветствия. – Все в порядке, пап?

Он пристально смотрит на наши с Марго руки.

– Лучше не бывает, – смеется он. – Долго же ты тянул, сынок.

Краска ударяет мне в лицо, но руки Марго я не выпускаю.

– Уже поздно. Вы же не просто так меня вызвали? – Страх быстро сменяется досадой, когда становится ясно, что с ним все в порядке.

Уловив мой тон, Джо садится рядом с отцом и впивается пальцами в его левую руку, лишенную чувствительности.

– Покажи им, Трап, – мягко побуждает она.

Мой взгляд концентрируется на папиной руке, и я крепче стискиваю ладонь Марго. Когда его средний палец дергается и неуверенно сгибается поверх тыльной стороны руки Джо, я убежден, что это мне мерещится. Но тут остальные пальцы начинают шевелиться, и вот уже папа нетвердо, но уверенно сжимает ее руку.

– Боже мой, Траппер! – восклицает Марго.

Она высвобождает руку из моей лапищи, напоследок стиснув ее, и спешит к папе и Джо. Присаживается на краешек кровати, накрывает их руки своими, лучась радостью за мою семью, и обруч, сковывавший мою грудь, лопается. В одно мгновение все опасения относительно того, что она способна умышленно навредить «Северной звезде» плохим отзывом, исчезают. «Как я мог подумать, что она даже отдаленно похожа на Шарлотту?» Под всей своей защитной броней ей не все равно. Она – все то тепло и свет, которые так нужны мне в этом холодном и темном месте, хотя я едва осмеливаюсь признаться себе в этом. Я застыл на месте, пока безымянное разочарование оплетало меня своими горькими ветвями.

Чувство неподвластно логике. Я знаю, что для отца это большой успех. Ради этого мы месяцами напролет изнуряли себя на ежедневных занятиях лечебной физкультурой. Мне бы ликовать. Быть на седьмом небе от счастья. Но осознание того, что я должен чувствовать, не препятствует единственной пульсирующей во мне мысли: «Этого мало». Мало для надежды на то, что он когда-нибудь снова будет ходить, и мало для надежды на то, что я когда-нибудь смогу его покинуть. Чувство вины из-за самой мысли об отъезде, в то время как единственный оставшийся у меня родитель страдает, невыносимо. Но правда в том, что с появлением Марго я обрел надежду на чудо. На выход. Но эта победа – ее малость – словно цепь, крепче приковывающая меня к будущему, которое я определил для себя. К будущему, в котором не будет Калифорнии, моей лаборатории, финансирования исследований и, самое главное, Марго. Я бы не признался в этом вчера – или, черт возьми, несколько часов назад, – но после того, как сегодня вечером она безоглядно доверилась мне, невозможно отрицать, что мое отношение к ней выходит далеко за рамки «счастливы здесь и сейчас», пусть даже это все, что нам суждено.

– Думаю, это повод выпить, – объявляет папа, прерывая мои мысли. – Джо, принеси бутылку, а?

– Я принесу, – отвечает Марго с улыбкой, которая озаряет всю комнату.

Моя грудь сжимается так сильно, что я подумываю воспользоваться папиным тонометром и измерить себе давление. Когда дверь за Марго закрывается, секунды три стоит тишина, а затем папа и Джо начинают разговаривать, совершенно не обращая внимания на то, что происходит у меня внутри.

– Что я тебе говорил! – Папа щелкает пальцами и показывает на меня. – Он всегда был неравнодушен к блондинкам.

– Быстрее, пока она не вернулась, – Джо нетерпеливо хлопает меня по плечу, пока Скаут (явно пресытившийся ночными человеческими драмами) возвращается на подстилку. – Рассказывай, как все было! Это серьезно? Конечно, серьезно. Но что вы будете делать, когда она уедет? Может, она подумает о том, чтобы остаться здесь навсегда? – Джо ахает и прикрывает рот руками. – Господи, а вдруг я ее напугала? Рявкнула на тебя, когда вы были близки, – добавляет она сценическим шепотом, изображая воздушные кавычки, на случай если я каким-то образом не уловил ее мысль.

Боже правый.

– Вам двоим действительно нужно найти новое хобби.

– Что ты, Джозефина, она здесь не останется, – вклинивается папа, игнорируя меня. – У Марго целая жизнь в Лос-Анджелесе. Саванне без нее не обойтись.

При этих вполне разумных словах разочарование, бурлящее во мне, усиливается в несколько раз. Я знаю, что она уедет. Это совсем не новость, но когда это озвучивают вот так «в лоб» после ночи, которую мы провели вместе, – ощущается как удар прямо в грудь.

Должно быть, страдание написано у меня на лице, потому что папа говорит:

– Это не повод для уныния. – Я поднимаю глаза от ботинок и вижу, что он мягко улыбается. – Ответ прост. Пришло время тебе вернуться в Калифорнию.

В комнате воцаряется тишина, а потом у меня вырывается хриплый смешок.

– Вернуться в Калифорнию? Ты же сам знаешь, что этого не будет, пап.

– А почему бы и нет? – вмешивается Джо, в чьих темных глазах поблескивает решимость. – Сегодня твой отец держал меня за руку, Форрест. Очевидно же, что твои усердные труды приносят плоды. Траппер совершил прорыв!

Я сопротивляюсь, качая головой и вместе с тем не желая преуменьшать его достижение.

– Это невероятный результат, – соглашаюсь я, мысленно стряхивая пыль с пособия по врачебной этике. – Но мы также знаем, что это ситуация «два шага вперед – один шаг назад». Вполне вероятно, что откат назад еще будет, папа, и впереди у тебя долгий путь реабилитации. И еще не исключена опасность посттравматических неврологических осложнений. Пока все обходилось, но если…

Отец поднимает руку, качая головой.

– Даже не пытайся, Форрест. Мы с тобой оба знаем, что в случае инсульта ты ничем не сможешь мне помочь, кроме как поднять шум.

Обида и возмущение захлестывают меня вместе с парализующей никчемностью, которую я ощущаю от его слов. Он, конечно, прав, но я категорически отказываюсь признаваться в этом даже самому себе.

– Поднять шум? – повторяю я, в то время как Джо обеспокоенно смотрит то на папу, то на меня. – По-твоему, я этим тут занимаюсь?

Отец нетерпеливо фыркает.

– Нет. По-моему, ты здесь позволяешь неуместному чувству вины и ответственности определять твою жизнь. – Он делает паузу, и обращенный на меня взгляд смягчается. – То, что произошло тогда, было не по твоей вине и вне твоей зоны ответственности. В моем случае это тоже так.

Когда отец косвенно упоминает маму, у меня замирает сердце. До сих пор он шел мне навстречу, позволяя использовать познания в области медицины как маску для сокрытия истинной причины, по которой я здесь. Но теперь она снята, и все, что мне остается, – это говорить начистоту.

– Мне нужно быть здесь. – Я умоляюще смотрю на него. – Я… Я счастлив быть здесь.

Отец поджимает губы и буравит меня взглядом.

– Но ты не можешь остаться здесь навсегда, Форрест. Твоя жизнь в Калифорнии.

Я качаю головой, не в силах заставить себя сказать то, что, как мне кажется, мы оба уже давно знаем: дни идут, достижения почти неощутимы, и независимость, которую мы надеялись ему вернуть, становится все менее реальной – равно как и моя надежда вернуться к прежней жизни. Хорошо, что я умолчал о присужденном гранте. Отцу ни к чему еще одна причина считать, что он удерживает меня здесь.

Папа опускает взгляд на свои пальцы, все еще неловко обхватывающие руку Джо, и по его усам быстро скатывается слеза. В этот момент я понимаю, что он тоже ждал чуда.

– Твоя мать никогда бы не согласилась на это, – глухо говорит он. – Никогда.

Сожаление почти душит меня, за ним быстро подступает иррациональный гнев. Я хочу возразить, что мама не имеет права голоса, потому что умерла. И вместо того, чтобы провести последний год ее жизни рядом с ней, как и должен был, я находился за тысячи километров от нее, пока рак распространялся по организму.

– Я здесь именно потому, что потерял ее, – слишком резко говорю я. – Это был неверный выбор, и я его не повторю.

Усы отца щетинятся, рот сжимается в тонкую линию.

– Но как же Марго? – вмешивается Джо, не давая отцу возможность развязать спор.

Я делаю вдох.

– Она возвращается к сестре через три недели. – Я стараюсь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. – А я остаюсь здесь. Марго понимает почему. – Я делаю паузу. – Она понимает меня лучше всех.

На этом мы все трое умолкаем, пытаясь увидеть проблеск надежды, но тут дверь за моей спиной распахивается. Я поворачиваюсь, а там она – держит бутылку шампанского и лучится улыбкой. Ее глаза встречаются с моими, обжигая меня изнутри, но я не могу отвести взгляд. Вопреки всякой логике, я смотрю на эту девушку и вижу очертания своего будущего точно так же, как я знаю теплый вкус ее кожи, даже не прикасаясь к ней.

– Форрест? – нерешительно говорит Марго, и улыбка слегка тускнеет.

Прежде чем я успеваю сообразить, губы сами собой произносят: «Иди сюда, милая».

Потому что будущее – скользкая штука. Пусть все решено окончательно и бесповоротно и предрекает печальный исход, безрассудная надежда – это последний уголек света в кромешной тьме.