Дорогая Марго!

Ты прошла половину пути! Разбрасывай конфетти! Тряси плечами, танцуй шимми! Надеюсь, последний поход был невероятным. Могу только представить, что ты видела! Если ты не фотографируешь, считай, это тебе щелчок по носу, чтобы начать щелкать. И позаботься о том, чтобы твои спутники не остались за кадром. Потом мне потребуется рассказ с картинками, особенно если речь идет о суровых горных красавцах (ПОЖАЛУЙСТА, скажи, что там не обходится без суровых горных красавцев).

Мне показалось или ты закатила глаза? Знаю-знаю, ты с трудом терпишь мою уверенность в том, что любая ситуация – это сюжет ромкома, который только и ждет, чтобы осуществиться, но только представь, если в придачу к созданию очередного бестселлера ты найдешь на Аляске НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ. Потерпи еще секунду (ты поняла меня?!). Может быть, он – суровый экстремал, который общается отрывистыми фразами, но вы каким-то образом оказались вместе в снегу (потому что это классика), и ты очаровала его столь типичным для девушек из Лос-Анджелеса пристрастием к авокадо и пилатесу. Возможности для названия твоих будущих мемуаров безграничны. «В снежном плену». «Любовь на льду». «Северные ночи». «Полярные обещания».

Все, извини, я закончила. «Ледниковый жар»! Теперь точно все. Знаю, ты читаешь это и думаешь, что я сошла с ума, надеясь, что ты найдешь любовь, особенно после того, как я прочла твой файл «Не долго и Не счастливо». Но ведь, как говорится, горбатого могила исправит, а я из тех людей, чья повседневная жизнь зависит от нелепой надежды. Даже если надежда – это самый быстрый путь к разочарованию. Знаю, что объяснять тебе это не нужно – тебе досталось по полной программе, Марго. И все же, несмотря ни на что, тебе всегда хватало сил отбросить собственную боль и заботиться обо мне. Подтверждение тому: Эван Феррис.

Помнишь, как ты пришла на его выпускной вечер? Не передать словами, как я ревновала, наблюдая за твоими сборами. В тот вечер ты была самой красивой девушкой на свете (и до сих пор такой остаешься, тьфу-тьфу), и я изо всех сил старалась не заснуть, чтобы после ты рассказала мне ВСЕ. В частности, удалось ли тебе наконец обратить на себя внимание Эвана. Но поскольку у меня запас энергии, как у пожилой коалы, я заснула.

Когда ты вернулась, я не слышала, но почувствовала, как ты забралась ко мне в постель. А может, меня разбудил запах твоего огуречно-дынного спрея для тела. В любом случае, проснувшись, я оцепенела, потому что, и в это было невозможно поверить, ты плакала. Ты, которая никогда не плакала. Ты, которая всегда вытирала мои слезы. Ты пыталась сдерживаться, но тебя трясло, и я не знала, что делать, Марго. Я притворялась спящей, говоря себе, что тебе так будет проще. Теперь я могу признать, что тогда я испугалась. Прости, что в ту ночь я ждала от тебя утешения, в то время как ты сама нуждалась в утешении и объятиях.

Лишь много лет спустя ты рассказала мне о том, что произошло, но, честно говоря, я догадалась обо всем сама. Я знала, что ты отдала Эвану все, что могла отдать, потому что ты всегда так поступаешь, Марго. Ты отдаешь. Эван и его придурковатые приятели распустили слухи в школе, но даже если бы я ничего не слышала, я бы поняла это по тому, что ты больше никогда не произносила его имя. Будь твоя воля, ты бы вообще никогда не произносила ни одного мужского имени. Я бы поняла это по тому, что ты с еще бóльшим рвением стала заботиться обо мне.

Больше всего я жалею о том, что пользовалась твоей поистине неисчерпаемой душевной щедростью. И не замечала, как ты все держишь в себе. Надеюсь, Эван, мать его, Феррис тоже сожалеет об этом, и, если он когда-нибудь попадется мне на пути, надеюсь, ты позаботишься о том, чтобы меня выпустили под залог.

Но даже если я не смогу учинить самосуд над всеми мужиками, которые в прошлом причинили тебе боль, я надеюсь, что однажды они перестанут управлять твоим взглядом на любовь. Ты даешь читателям образец достойного партнера, и после всего того дерьма, которое ты терпела на протяжении многих лет, ты больше, чем кто-либо, заслуживаешь счастливого будущего. Поэтому через несколько недель, когда ты будешь читать это, а я буду скучать по тебе как по утраченной конечности, я буду представлять тебя в обнимку с бородатым гигантом, у которого золотое сердце, а также достоинство и выносливость дикого быка. Не благодари.

Береги себя, но не бойся рисковать (и помни о контрацепции!),

Я издаю сдавленный смешок и беру конверт, в котором лежало письмо. Форрест вручил мне его сегодня вечером, после того как мы вместе приготовили пищу и поели, и галантно не стал указывать на то, что я совсем забыла спросить о письме. Даже сейчас я не хочу признавать, что всю эту неделю мои мысли были заняты Форрестом. С тех пор как я увидела, как он переоборудовал комнаты своего отца, я не перестаю замечать, с какой ответственностью он относится ко всем в «Северной звезде». Так что даже герои моих собственных романов начинают меркнуть на его фоне. Не знаю, насколько верно сравнение с «диким быком», но фраза про «бородатого гиганта с золотым сердцем» кажется мне пугающе точной. Выдыхаю, отгоняя мысли о нем, и достаю приложенный к письму снимок.

Это самая банальная фотография, на которой мы запечатлены в выпускных платьях, и к глазам тотчас подступают слезы. Мы позируем под аркой из голубых и серебряных воздушных шаров. Я немножко выше ростом, нежно обнимаю сестру сзади, наши бутоньерки расположены под правильным углом. Мы скромно улыбаемся, и я до сих пор помню, как мы практически вибрировали, пытаясь не расхохотаться. В тот год я чуть не пропустила выпускной, но Саванна проявила настойчивость и (как обычно) добилась своего. Благодаря ей тот вечер стал лучшим за всю мою школьную жизнь.

Но если Саванна, как правило, раздражающе точна в своих предсказаниях, это не значит, что она всегда во всем права. Особенно в том, что касается «настоящей любви». При этой мысли я рефлекторно закатываю глаза и кладу письмо с фотографией на прикроватную тумбочку. Я напоминаю себе, что Эван Феррис был лишь первым в длинной череде романтических разочарований и что за прошедшие годы ничто не внушило мне надежду на встречу с мужчиной, который не оказывался бы очередным придурком с лицом достойного человека.

«Врушка-врушка», – шепчет голос Саванны, когда в голове невольно мелькают образы Форреста. Напряженные мышцы его шеи, когда он нес меня вниз с горы. Беспокойные руки, когда он перевязывал мою лодыжку. Разворот обнаженных плеч в лунном свете, когда он делился со мной теплом своего тела.

От этого воспоминания в животе начинают порхать самые растерянные и дезориентированные бабочки за всю историю существования чешуекрылых. Пытаясь избавиться от образов, внушающих беспокойство, я тянусь к прикроватной лампе и дергаю за цепочку. Спальня погружается в темноту, и я с облегчением закутываюсь в одеяло. Но через мгновение презентация самоотверженных деяний Форреста в плотно облегающем лонгсливе Хенли, подготовленная средствами ментального PowerPoint, становится все выразительнее.

С раздосадованным стоном я ворочаюсь под одеялом, теша себя надеждой действительно избавиться от мыслей о нем. Как и каждую ночь после похода, я заставляю себя думать об Олли. До приезда сюда мне бы не составило труда воспользоваться его предложением. До встречи с Форрестом. Но сейчас мне неинтересно от слова «совсем», и тактика избегания представляется наилучшим вариантом. Протяжно выдыхаю. Через три недели я уеду. Форрест останется здесь, а я благополучно вернусь в Лос-Анджелес к сестре, которая будет разочарована, узнав, что за время моего пребывания на Аляске со мной не произошло ничего даже отдаленно романтичного. Вот бы мне самой поверить в эту ложь!

Я уже собираюсь закрыть глаза, когда замечаю, что в комнате необычно светло. За последние три недели я настолько привыкла к тому, что ночью могу махнуть рукой прямо перед носом и ничего не увидеть, что уже запланировала купить затемняющие шторы, когда вернусь домой. Но сегодня комната больше похожа на мою спальню в Лос-Анджелесе. Может, я забыла выключить подсветку над микроволновкой? Я откидываю одеяло и встаю с кровати.

Обхожу домик и понимаю, что свет идет снаружи. Выглянув в кухонное окно, с удивлением обнаруживаю, что светится расположенное неподалеку небольшое здание. Я сощуриваю глаза, пытаясь получше рассмотреть его сквозь деревья.

Это сауна. Какого черта?

Я жую губу, чувствуя легкое беспокойство. Форрест не упоминал о том, что ремонт закончен. Может, он что-то доделывал в сауне после ужина и оставил свет включенным? Раздосадованная, я бросаю взгляд на электронные часы на микроволновке. Уже почти полночь. Там никого быть не может. После сегодняшней рыбалки все, включая меня, вымотались. Нужно просто лечь в постель и на все забить.

Но я не делаю никаких попыток вернуться в кровать. Я думаю о еженедельном призыве Саванны беречь себя, но не бояться рисковать. Представляю, как я, крутая девчонка, выхожу в темноту, небрежным движением выключаю свет, а потом возвращаюсь в домик, словно прогуляться по лесу на Аляске глубокой зимней ночью – для меня раз плюнуть. Представляю, как завтра попеняю Форресту за рассеянность и мимоходом оброню, что это я исправила его оплошность, потому что я не трусиха. Берегу себя, но не боюсь рисковать. Волнение в преддверии чего-то слегка пугающего прогоняет остатки сонливости, как будто я выпила два эспрессо подряд. Неужели я действительно это сделаю?

Видимо, да, потому что я уже иду к входной двери и натягиваю куртку поверх пижамы. И не давая себе шанса передумать, включаю свет в гостиной, чтобы на обратном пути у меня был ориентир. Натягиваю ботинки, надеваю налобный фонарик Олли и выхожу в ночь.

Добраться до сауны оказывается сложнее, чем предполагалось, потому что приходится идти напрямик через лес и глубокий снег. Хотя сауна совсем недалеко, но к тому времени, когда я подхожу к порогу, меня бьет дрожь. Быстро стряхнув снег с ботинок, я без колебаний толкаю входную дверь. Во внешней раздевалке темно, но маленькое окошко во внутренней двери излучает теплый желтый свет. Открыв ее, я самодовольно качаю головой, представляя себе выражение лица Форреста…

И замечаю его обнаженное тело.

Прежде чем я успеваю полностью осознать увиденное, мне в лицо как нельзя кстати бьет струя горячего пара. Я начинаю хватать ртом воздух в тот же момент, когда Форрест орет:

– Черт!

Когда пар рассеивается, я вижу, что на самом деле он не голый, бедра обмотаны маленьким белым полотенцем, которое, кажется, больше подчеркивает, нежели прикрывает. С бешено колотящимся сердцем я отступаю назад в тамбур, и дверь захлопывается, скрывая его из виду.

– О боже, – вслух говорю я, надавливая на глаза ладонями в варежках и тем самым пытаясь стереть из памяти образ его покрытого испариной тела.

Но нет. Он никуда не исчезает. И вероятно, отныне и вплоть до тех пор, когда я стану носить подгузники для взрослых и прятать ириски Werther’s, будет вставать перед глазами при каждом моргании.

Дверь сауны снова открывается, и я не могу удержаться. Я отнимаю варежки от глаз, чтобы посмотреть на него. Нет. Чтобы поглазеть на него. Огромная фигура подсвечивается в дверном проеме, но пот, покрывающий мышцы, улавливает приглушенный свет, золотя все крутые изгибы и упругие линии. Рот стремительно пересыхает, затем быстро наполняется слюной, а все, что ниже шеи, сжимается в унисон. Это то, к чему я прижималась в палатке? Теперь понятно, почему я инстинктивно терлась об него. Он мог бы позировать для плаката «Выживает сильнейший». И пусть мозги у меня женщины двадцать первого века, но тело явно подчиняется эволюционным потребностям возбужденной обезьяны.

– Извини… – лепечу я, пытаясь смотреть одновременно везде и нигде. – Я просто увидела, что горит свет, и пришла его выключить. Я не думала, что здесь кто-то есть.

– Я не мог уснуть, – объясняет Форрест, его большая рука крепко сжимает полотенце, которое вполне могло бы быть поменьше. – Извини, что свет тебя побеспокоил.

– Все в порядке, – высоким голосом говорю я, цепляясь взглядом за верхний угол помещения, как за спасательный круг. – Я не знала, что ремонт закончен. Извини за беспокойство. Уже сматываюсь.

Сматываюсь? Когда это я успела превратиться в папашу средних лет? Неужели, опустив глаза, увижу на ногах гетры с сандалиями? Я поворачиваюсь, чтобы спрятать горящие щеки, но тут он говорит:

– Подожди. Я могу проводить тебя. Только дай мне одеться.

Я снова поворачиваюсь к мужчине, лицо пылает, как при лучевом ожоге.

– Нет-нет. Все в порядке. Здесь невероятно тепло, и ты уже… – Мой взгляд падает на полотенце. – Оставайся.

– Сауна для гостей, а ты весь день была на льду. – Он поднимает на меня глаза. – Если кто и должен наслаждаться ей, так это ты.

Я пристально смотрю на Форреста. Сглатываю.

– Немного согреться, пожалуй, будет нелишним.

– Тогда не буду тебе мешать, – кивает он. – Мне только нужно захватить свои…

– Тебе не обязательно уходить, – слышу свой голос, словно я – марионетка, которой управляет моя вагина.

Он застывает вполоборота и глядит на меня. А я с упорством, достойным лучшего применения, избегаю его взгляда и сосредоточиваю внимание на очень развитых грудных мышцах, находящихся прямо на уровне моих глаз. Мягкие волосы, которые я гладила в палатке, темными завитками прилипли к влажной коже и, сбегая по упругому животу, сужаются в полосу. Он сложен как дом. Как дом, в котором на День благодарения разрешается съесть лишнее печенье, но только после десятимильного «Индюшачьего забега». Я чувствую, как у меня сводит пальцы в варежках.

– Ты уверена? – говорит Форрест, и мне кажется, что он спрашивает о чем-то другом.

– Конечно, – легкомысленно отвечаю я, как будто абсолютно контролирую фитильную петарду потребности, которая того гляди бабахнет во мне. – Не я одна сегодня мерзла на льду.

– Верно, – неуверенно говорит он. – Ну, думаю, я просто… – Он показывает большим пальцем на дверь сауны позади себя. – Пока ты переодеваешься, я имею в виду.

– Хорошо, – говорю я, переходя в ультразвуковой диапазон собачьего свистка.

Все мои тревожные звоночки оживают, но пока он заходит в сауну, мои глаза скользят по двум округлым колоннам мышц, обрамляющим позвоночник, спускаясь прямо к заднице. Моя рука находит молнию, и уже через минуту парка, варежки и ботинки валяются кучей на полу. И тут меня начинает трясти. «Что, черт возьми, я делаю?» Если и есть на свете занятие, которое меньше всего способствует тому, чтобы держаться от этого мужчины на расстоянии, так это раздеться догола и сидеть с ним в жаркой парной.

И все же эта мысль не мешает мне избавиться от пижамного топа. Весь день я чувствовала, как тает мое сопротивление. Я знаю, что самым мудрым решением было бы снова одеться и поскорее отправиться к себе. А еще лучше – к Олли. Но раз уж лейтмотивом этой поездки является «Бесстрашие» (версия Марго), а он может практически в голом виде сидеть со мной в сауне, то и я смогу. «Мы взрослые люди, у нас есть границы», – говорю я себе, выскальзывая из пижамы и трусиков и ощущая, как живот стремительно ухает вниз. Мы хотим одного и того же. А именно – соблюдения дистанции. Именно этого. И если тоненький голос внутри меня нашептывает, что все героини романов говорили себе эту ложь, то мне некогда к нему прислушиваться.

Наконец, стоя в чем мать родила в холодном тамбуре и покрываясь гусиной кожей, я замечаю стопку пушистых белых полотенец, хватаю одно и оборачиваю его вокруг себя. Но даже при моем среднем росте полотенце едва прикрывает верхнюю часть бедер. Отлично. Я распускаю пучок, и волосы, рассыпавшись по плечам, прикрывают еще немного кожи. Теперь дело за малым – войти.

Глубоко вздохнув, я открываю дверь и тут же оказываюсь во власти горячего пара и плохих решений.