После эпохальной вылазки в дикую природу на прошлой неделе, когда я сначала чуть не довел Марго до гипотермии, а затем облапал ее, я решил больше не нарываться на возможность разгромного отзыва и повел группу на одно из самых скучных, но типично зимних развлечений Аляски – рыбалку. Удивительно, но все что-то поймали, а еще удивительнее, пожалуй, то, что обошлось без растяжений лодыжки и ночевки в полуголом виде в одном спальном мешке. Другими словами, это была первая вылазка, которая прошла точно по плану, если не считать моей полной неспособности держаться на расстоянии от Марго.

С тех пор как я узнал правду о том, что побудило ее бежать в «Северную звезду», мне все труднее отрицать, что простое физическое влечение к ней опасно трансформировалось в нечто большее. Я осознал это со всей ясностью, когда увидел, как она помогает отцу справиться с невралгией. Ее прекрасное лицо было полностью сосредоточенно, когда она работала с энергетическими акупрессурными точками, которые я с тех пор изучил, и теперь регулярно помогаю отцу. Всю неделю мое общение с Марго было теплым, хотя и неловким, и я могу только надеяться, что она не заметила, как чертовски трудно мне было оторвать от нее взгляд.

Вернувшись в уютную рыбацкую хижину, я наблюдал за тем, как она щурит глаза и морщит нос, когда глотает из фляжки виски, который является почти столь же неотъемлемой составляющей зимней рыбалки, как удочка с катушкой. Я слушал, как она смеялась, когда байки, которые все травили, становились все нереальнее, а сопутствующие им жесты – все несуразнее. Я, само собой, не налегал. Знал, что в итоге именно мне придется осуществлять контроль за тем, чтобы пятеро подвыпивших гостей без происшествий добрались на снегоходах до коттеджа, чем я сейчас и занимаюсь, а Марго едет позади меня на пассажирском сиденье.

В сгущающихся сумерках снег приобретает нежно-голубой оттенок, ее руки крепко обхватывают меня за талию. Я знаю, у меня нет оснований, чтобы чувствовать себя настолько довольным, ведь вариантов было всего два – либо ехать со мной, либо идти пешком, – но когда она, ни разу не оглянувшись на Олли, автоматически забралась на заднее сиденье, я дал по газам как безбашенный кретин. Однако в конце концов желание продлить поездку взяло верх над неандертальским желанием посостязаться, и на обратном пути наша процессия двигается в темпе порхающей в небе снежинки. Теперь, когда в свете налобного фонаря впереди по курсу вырисовываются очертания коттеджа, я вопреки здравому смыслу снимаю руку с курка. Снегоход останавливается, и тут же с одной стороны ко мне подъезжают Элис и Юн, а с другой – Олли и Тофер.

– Все в порядке? – орет Элис, перекрикивая рев двигателей.

Я поднимаю рукавицу, показывая большой палец вверх, а затем резким движением подаю сигнал группе следовать вперед без нас. Что, черт возьми, я творю?

– Мы скоро вернемся, – кричу я, как будто все это было частью заранее продуманного плана, а не внезапной и вызывающей обеспокоенность утратой контроля над импульсами.

Элис и Юн поднимают большие пальцы и устремляются вперед, а Олли бросает на меня долгий взгляд, после чего неохотно едет дальше вместе с Тофером. Что-то похожее на радость разливается в груди, и я одним движением руки разворачиваю снегоход, оставляя позади снежный вихрь. Марго теснее прижимается к моей спине, когда мы снова оказываемся лицом к темнеющей трассе.

– Что ты делаешь? – В ее голосе, приглушенном шлемом, слышится радостное волнение, руки и бедра теснее обхватывают меня.

Я поворачиваю голову.

– Хочешь прокатиться по-настоящему?

– Да, – выдыхает она.

– Тогда поехали.

Я завожу мощный двигатель, и мы срываемся с места как ракета. Марго визжит, потом хохочет, потом снова визжит, ее тело обхватывает мое, и я решаю, что сейчас моя первоочередная задача – сделать так, чтобы она была счастлива. Мы практически летим над снегом, петляя среди деревьев и делая такие повороты у заснеженных обрывов, что даже у меня перехватывает дыхание. Марго держится за меня мертвой хваткой, как будто никогда больше не хочет отпускать, и это только подстегивает меня ехать быстрее. Я вырос за рулем снегохода и знаю эти холмы и долины вдоль и поперек. С каждым удивленным возгласом Марго я все больше чувствую себя пятнадцатилетним подростком, пытающимся произвести впечатление на девушку своей мечты, и невольно задаюсь вопросом, насколько это получается.

В коттедж мы возвращаемся, обсыпанные снегом, и ухмыляемся как идиоты. Не могу вспомнить, когда в последний раз так искренне смеялся – до колик, до того, что сводило челюсть. Пожалуй, еще до смерти мамы, а учитывая, что она скончалась почти десять лет назад, жизнь у меня охренеть какая мрачная. Но в том, как Марго, опираясь на мое предплечье, премило сваливается со снегохода, есть нечто такое, что заставляет меня забыть о прошлом, будущем и обо всем остальном, что не происходит в этот самый момент. Я смотрю, как ее длинные золотистые волосы, словно в замедленной съемке, выпадают из шлема, и она улыбается мне своей сияющей улыбкой.

– Просто чтобы ты знал, я не подписывалась на участие в фильме «Форсаж: Аляска», – шутливо негодует она.

Я тоже снимаю шлем и ухмыляюсь в ответ.

– Нужно было сначала переговорить с твоим агентом?

Марго разглядывает беспорядок у меня на голове после снятия шлема.

– Только если тебе хочется получить письмо с крепкими выражениями по поводу стремительного падения американского кинематографа, обусловленного высокой концентрацией тестостерона.

– В таком случае, – я тщетно пытаюсь пригладить злополучные кудри, – я оскорблен от имени всей франшизы «Форсаж».

– Я и не знала, что ты такой фанат Вина Дизеля, – поддразнивает Марго, пока мы идем к коттеджу, ее рука в варежке лежит на моем предплечье, как будто ей там самое место. – Никогда не пробовал косплей? Уверена, ты бы отлично смотрелся в кожаном жилете.

– Я достаю жилет только тогда, когда пишу фанфики.

Она поднимает на меня глаза.

– Сознайся, ты ведь не смотрел ни одного фильма из «Форсажа»?

Я делаю паузу.

– Нет.

Марго откидывает голову назад и смеется, опьяненная виски, адреналином и тем, что искрит между нами. В быстро сгущающихся сумерках я чувствую себя таким же пьяным, как и она.

– Пойдем, Калифорния, – я открываю перед ней дверь. – Тебе нужно что-нибудь съесть.

Вопреки ожиданиям, она не протестует против такого обращения – прикусывает губу, пытаясь сдержать улыбку, и заходит внутрь.

Остальная компания уже сидит в столовой за большим столом в деревенском стиле, а вино льется рекой. Заметив наше приближение, Олли хмуро косится на улыбающуюся Марго. Полная глупость, но у меня такое ощущение, будто я победил в брачном турнире оленей, и, хотя мы с Марго договорились поддерживать платонические отношения, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы по-хозяйски приобнять ее за плечи.

– Всем привет, – говорит Марго, принимая бокал белого вина на подходе к столу. – Спасибо, Юн.

– Ты будешь, Форрест? – спрашивает женщина.

– Конечно, почему бы и нет, – слишком оживленным голосом говорю я. – Но мне нужно заняться готовкой. Джо уже забрала у вас рыбу?

– Да, – подтверждает Элис, передавая мне стакан с красным вином.

Я киваю и смотрю на Марго, которая еще не заняла свое обычное место. Странный момент. Уйти готовить еду для группы после того, как весь день общался с ними на самые различные темы, – это как заново провести между персоналом и гостями разграничивающую линию, которая становится все более размытой. Девушка поднимает на меня глаза, словно чувствуя то же самое, и через мгновение говорит:

– Я обожаю готовить. Покажешь, где кухня?

От ее предложения в желудке что-то переворачивается, но я старательно это игнорирую.

– Ты гостья, – говорю я, в ответ на что мозг немедленно протестует: «Она не просто гостья. Она никогда ей не была». Я игнорирую это нелогичное чувство и говорю:

– Отдыхай. Ты не обязана помогать.

Но я также знаю, что она не любит возражений, даже если речь идет о том, чтобы расслабиться и отдохнуть, поэтому я не очень удивляюсь, когда Марго с улыбкой говорит:

– Я настаиваю.

Джо и папа уже трудятся на кухне, Скаут лежит на подстилке в углу, и все они, заметив Марго, с энтузиазмом ее приветствуют. Я начинаю объяснять, что она только пришла посмотреть, но Джо уже протягивает ей фартук.

– Как плечо, Траппер? – спрашивает Марго, надевая через голову лямку. – Есть улучшения после точечного массажа?

Папа отвечает утвердительно, но мое внимание сосредотачивается на руке Марго, которая ласково ложится ему на плечо. Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, но путь к моему, очевидно, лежит через заботу о моем отце-инвалиде.

– Так что нужно порубить? – осведомляется Марго, завязывая фартук на спине, пока я копаюсь со своим. – Я на кухне не новичок.

Я вижу, как Джо и папа обмениваются заговорщицкими взглядами.

– В таком случае, – медленно произносит отец, – может, вы с Форрестом займетесь ужином и дадите старикам отдохнуть, а? Тем более что почти все уже готово.

Я подавляю стон. Марго, для которой в новинку коварные брачные схемы этих двоих, кажется застигнутой врасплох.

– О, – она бросает на меня встревоженный взгляд. – То есть, конечно, отдыхайте, если вам нужно.

– Отлично! – Я не успеваю сказать, какая это чушь, когда Джо уже лучится улыбкой. – Спасибо вам обоим! Пойдем, Скаут!

Они исчезают из кухни быстрее, чем пара свежеиспеченных печенюшек, а Скаут рысью несется следом. Маятниковая дверь еще качается после их поспешного бегства, и мы с Марго переглядываемся, обнаружив, что остались совсем одни.

– Что ж, это было ловко, – нервно смеется девушка.

– Хочешь сказать, ни один из них не подсунул тебе ключ от моего домика? – С самым бесстрастным выражением лица говорю я.

Марго похлопывает по переднему карману джинсов.

– Нет, только презерватив.

Я фыркаю, давясь вином, и, чувствуя, как уши горят, пока пытаюсь прийти в себя.

– От них всего можно ожидать.

– Они пытаются свести тебя со всеми свободными женщинами, которые здесь останавливаются, или только со вздорными писательницами любовных романов из Лос-Анджелеса?

Я делаю большой бодрящий глоток вина, пока слово «свободная» витает в воздухе между нами. После того, что произошло в походе, я, конечно, предполагал, что она не связана отношениями. Но услышать, как она произносит это вслух, – все равно что увидеть щелку в двери, которую мои низменные инстинкты хотят сорвать с петель.

– Сводничество – их любимый вид спорта, – я закатываю рукава, беру нож, который бросила Джо, и продолжаю чистить оставленную в раковине рыбу. – Дополнительные очки, если женщина, о которой идет речь, не проявляет ко мне никакого интереса.

– И что, их затеи увенчивались успехом?

Воспоминание о ее прерывистом дыхании у моих губ напоминает ярко-красную вспышку на холодном черном небе. Рыба выскальзывает из моей руки и с мокрым шлепком падает на дно раковины.

– В прошлом, я имею в виду, – поспешно добавляет девушка, метнув в меня взгляд, а затем снова сосредотачивается на лимонах, которые режет толстыми дольками.

Ее уточнение вызывает шквал менее приятных воспоминаний о Шарлотте, с которой, как я теперь понимаю, папа и Джо никогда не пытались меня свести. Да им и не нужно было – Шарлотта с момента приезда обозначила свои намерения. И только к концу ее пребывания, когда я ответил на ухаживания девушки, все пошло кувырком.

– А попытки твоих родителей свести тебя с кем-нибудь были успешными? – спрашиваю я, не обращая внимания на колкие предостерегающие мурашки, пробегающие по шее.

Марго замолкает и принимается обдирать листья петрушки. Я уже думаю, что она просто проигнорирует мой вопрос, когда говорит:

– У меня только мама.

Ох.

– Прости, – я смущенно кашляю. – Я не знал.

Она поводит хрупким плечом, не поднимая взгляд от зелени, пока я потрошу рыбу.

– Все в порядке. Мой отец жив, если ты об этом, – она быстро поднимает глаза на меня. – Банальная история.

Мне требуется время, чтобы осмыслить ее слова, но потом к гневу, который я питаю с тех пор, как узнал о ее карьерном кризисе, примешивается грусть. Я думаю о файле «Не долго и Не счастливо» и задаюсь вопросом: может быть, все эти засранцы, которых она придумала, списаны не с бывшего возлюбленного, а с того, кто гораздо ближе?

– Он ушел? – тихо говорю я.

Марго кивает один раз и, сжав пухлые губы, берет нож и начинает шинковать петрушку.

– Когда Саванна заболела и нужно было оплачивать счета. Мама хотела, чтобы он нашел работу, но он был художником, – со смешком говорит девушка. – Для него искусство всегда было на первом месте.

Важнее собственного ребенка. Я вспоминаю милый полароидный снимок Марго и Саванны в дешевых костюмах на Хеллоуин и просто не нахожу слов. Лично я знал только любовь доброго и преданного отца и с трудом представляю себе, каково ощущать на месте родителя зияющую пустоту.

– А твоя мама, – наконец говорю я, пытаясь сменить тему. – Какая она?

Марго слабо улыбается, и на ее правой щеке проступает ямочка.

– У нас потрясающая мама. В детстве мы не так много времени проводили вместе, потому что она работала круглые сутки, чтобы держать семью на плаву, но уж когда она была рядом, она была рядом, понимаешь? – Она делает паузу, улыбка сменяется ухмылкой. – И отвечая на твой вопрос: нет. Она никогда не пыталась ни с кем меня свести, потому что, во‐первых, она слишком занята, и, во‐вторых, она все еще надеется, что я полностью спишу мужчин со счетов и стану сильной и независимой одиночкой.

– Вполне логично, – хмыкаю я, принимаясь за последнюю рыбину.

Заметив корзину с пальчиковым картофелем, Марго хватает горсть и начинает разрезать каждый клубень пополам.

– А как у тебя в этом плане? – говорит она. – С отцом ты явно выиграл космический джекпот. Твоя мама была такой же славной?

Я фыркаю, вспоминая, как мама командовала мной на этой самой кухне. Она научила меня выкладываться на полную катушку и стремиться к совершенству в любом деле, даже если это просто нарезание зеленого лука. Я автоматически крепче стискиваю рукоятку ножа на случай, если она смотрит на меня, по привычке вскинув бровь.

– Я бы не назвал ее «славной». Она была довольно свирепой. Но и неистово любящей.

И все же вся любовь в мире не спасла ее.

Боль, которая скрывается за всеми моими доводами в пользу того, почему я не должен ни с кем заводить слишком серьезных отношений, сводит живот. За ней быстро следует иррациональная вера в то, что мама все еще была бы здесь, если бы я просто присутствовал при ее лечении. Логически я понимаю, что это не так, но попробуйте сказать это чувству вины, которое хлещет меня кнутом каждый раз, когда я допускаю мысль о возвращении в Калифорнию. Оно глухо к доводам разума, хотя рациональная часть меня знает, что, будь то рак или, как в случае с отцом Марго, обычный эгоизм, люди, перед которыми ты открываешься, в конце концов всегда тебя бросают. Сама Марго уедет отсюда через три недели, и мне не стоит забывать об этом. Но вот ее рука касается моей, когда она тянется за солью, и тупая боль утраты исчезает, а мои нервные окончания превращаются в искры.

– Траппер упоминал, что после ее смерти ты занялся исследованием рака груди, – голос Марго звучит так, будто она идет на цыпочках по разбитому стеклу. – Будь она жива, ты бы выбрал другую сферу исследований, или…

От ее деликатного любопытства моя гортань ржавеет, словно она сто лет пролежала в соленой воде. Я напряженно киваю. Я ни с кем не обсуждал тот мучительный год моей жизни и не уверен, что когда-нибудь захочу это сделать.

Она умолкает, и я боковым зрением чувствую ее взгляд. Поворачиваю голову и встречаюсь с медово-карими глазами Марго.

– Извини, Форрест.

Напряжение в груди слегка ослабевает. Я киваю, и мгновение спустя мы оба сосредоточиваемся на своих делах.

– Так что ты изучал до того, как переключился на рак груди? – спрашивает Марго, бросая нарезанный картофель в миску с оливковым маслом, травами, солью и перцем.

Медленно выпускаю воздух, испытывая признательность за смену темы.

– Изначально? Мое сердце принадлежало детской кардиоторакальной хирургии.

Она пропускает мимо ушей ужасную шутку и поворачивается ко мне лицом, положив руки на бедра.

– Подожди-подожди. Ты говоришь, что собирался стать кардиохирургом? И оперировать младенцев?

– Ну, строго говоря, педиатрия охватывает детей до восемнадцати лет, но да, полагаю, я бы работал и с младенцами.

У нее вырывается изумленный смешок, и она тянется за своим бокалом с вином. Я смеюсь, сбитый с толку.

– Что?

– Так, ерунда, – говорит Марго после большого глотка. – Ты просто снова и снова подтверждаешь мою теорию.

– Какую?

– Не бери в голову, – отмахивается она, и я замечаю, что кончики ее ушей порозовели.

– Объявить, что у тебя есть теория на чей-то счет, а потом умолчать о ней – это нечестно. Это преступление против человечества.

– Может, я садистка.

– А может, – я растягиваю слова, принимаясь нарезать спаржу, – ты просто трусиха.

Марго засовывает картофель в духовку, и я отмечаю про себя, что для человека, который весь день попивал виски в хижине для зимней рыбалки, ее движения удивительно скоординированы.

– Я не трусиха.

Я наклоняю голову с насмешливым видом.

– Мне показалось или я только что слышал… кудахтанье?

– Ладно, – она с грохотом закрывает дверцу духовки. – Отлично. Ты действительно хочешь знать мою теорию?

– Я весь внимание.

Она раздраженно фыркает, снова беря в руки бокал.

– Я именно об этом. Конечно, ты весь внимание. Ты, вероятно, отличный слушатель, потому что по закону жанра просто обязан уметь слушать.

Она окидывает меня взглядом, и я с удивлением замечаю в ее глазах лихорадочное, почти страдальческое выражение.

– Я… не понимаю.

– О, пожалуйста. Докторская степень во имя благого дела? Мускулы – предмет мечтаний? Генетически унаследованные плотницкие навыки? Закатанные рукава рубашки? – Она направляет бокал на мои голые предплечья, как будто они прежде всего доказывают ее правоту. – Все, вот… это, – она размахивает руками и бокалом с вином, обводя всю мою фигуру, – прямиком из перегруженного любовного романа. Мне ли не знать! – восклицает она. – Я их пишу!

Когда я ничего не отвечаю, Марго закрывает глаза и потирает висок той же рукой, в которой держит бокал, слегка расплескивая вино.

– Я хочу сказать, что ты кажешься… ненастоящим. А если ты и настоящий, то явно что-то скрываешь. Например, фурункулы. Или фетиш на локти.

Я могу лишь глупо смотреть, пока Марго вдруг не издает премиленькое икание, и мой мозг снова начинает работать. Неужели я не ослышался и она действительно это сказала? Что я кажусь слишком хорошим, чтобы быть правдой? Я бы мог ощутить душевный подъем, если бы не явное отвращение, которое от нее исходит.

– Не знаю, как должен чувствовать себя – оскорбленным или польщенным, – медленно говорю я, – но могу тебя заверить, что не страдаю ни кожными высыпаниями, ни фетишем на конечности.

– Только не польщенным, – усмехается она, принимаясь убирать со стола. – Если это не фетиш на локти, то что-то другое. Может, ты с восьми лет собираешь обрезки своих ногтей или у тебя есть тайная татуировка Эдварда Каллена.

Я фыркаю.

– Послушай, Марго, кому как не тебе знать, что у меня на теле вытатуировано единственное лицо – Вина Дизеля.

Марго прыскает от смеха и выплевывает вино обратно в бокал. Отсмеявшись, она говорит:

– Прости, я на это не куплюсь. Количество тропов, в которых я побывала с тобой, нереально велико. Либо я получила травму во время занятий пилатесом в Лос-Анджелесе и все это – коматозный сон, вдохновленный романтикой… либо ты коллекционируешь клоунские маски.

Я со вздохом кладу стебли спаржи в корзину пароварки.

– Возможно. А может быть, мой роковой изъян в том, что держусь слишком близко к вздорным романисткам из Лос-Анджелеса.

Наши взгляды встречаются, и что-то горячее разливается внизу живота.

– Мы можем быть опасными, но вряд ли роковыми, – говорит Марго с улыбкой.

Мой взгляд перемещается на ее рот. Скользит по изгибающимся губам к каждой ямочке.

– Ну, это мы еще посмотрим.