Сидя за громоздким компьютером в коттедже, я попиваю теплый кофе и перечитываю письмо, которое только что написала своему литагенту. Всю неделю, прошедшую после инцидента в походе, я была занята – если это вообще можно назвать так. Правильнее сказать, поглощена. Отчасти благодаря приливу вдохновения, но в основном потому, что работа – удобный способ избегать общения с определенными людьми. А именно – с Олли (который при каждом удобном случае, и особенно в присутствии Форреста, соблазняет меня «потусить») и Форрестом (который нависает надо мной как грозовая туча, особенно когда я с Олли). Честно говоря, это было бы забавно, не чувствуй я себя куском красного мяса между двумя кружащими волками. Хотя я знаю, что если дать Олли шанс, это снимет общее напряжение, а мне, в частности, даст разрядку, но не могу заставить себя сделать это. Каждый вечер, когда он закидывает удочку, я отговариваюсь тем, что мне нужно работать, и нет, мне неинтересно выяснять почему.

Достаточно сказать, что почти половину своего срока на Аляске я отбыла и попутно совершила немалый подвиг: моя рукопись тоже на половине. Что, по сложившейся традиции, обязывает меня отправить агенту первые страницы для ознакомления. Прикусив щеку, я в последний раз перечитываю письмо и проверяю, что спутниковый интернет, раздачу которого я подключила, все еще работает на ноутбуке.

Привет, Анджали!

Прошла как будто целая вечность! Спасибо, что держишь ситуацию под контролем, и извини, что не ответила раньше. Связь на Аляске неважная, но отсутствие отвлекающих факторов очень способствует работе.

Я приостанавливаю чтение, ощущая покалывание в затылке от легкого чувства вины. Мое пребывание на Аляске не лишено отвлекающих факторов, но говорить об этом Анджали не стоит.

Ниже помещаю первую (очень сырую) половину моей новой рукописи, которую я назвала «Обледеневшие». Мне бы очень хотелось узнать твои впечатления и, в частности, может ли она стать нашим ответом на бурю вокруг «Не долго и Не счастливо».

Еще раз спасибо, что по-прежнему дрейфуешь со мной на этом крошечном, медленно тонущем плоту,

Я навожу курсор на «Отправить», зажмуриваюсь и, не давая себе времени струсить, щелкаю мышкой. Почтовая программа издает тихий свистящий звук, и я выдыхаю вместе с ним, мысленно отмечая, что уже давно так не нервничала при отправке рукописей. Перед моим отъездом на Аляску Анджали одобрила стратегию писать в совершенно новом жанре и занялась налаживанием контактов с соответствующими редакторами. И хотя я по-прежнему считаю свою новую книгу детективом, за почти неделю, прошедшую с тех пор, как я прочитала последнее письмо Саванны, моя жесткая антиромантическая установка стала сдавать позиции. Персонажи не сопротивляются движению в сторону чего-то менее профессионального, и я определенно чувствую, что рукописи это идет на пользу.

– У тебя такой вид, будто ты что-то замышляешь.

Я поднимаю глаза и вижу Скаута, а за ним – Траппера, который приближается ко мне на коляске. Он улыбается, но улыбка больше похожа на гримасу.

– Улавливаешь намек?

Я улыбаюсь ему и глажу Скаута.

– Я всегда что-то замышляю.

– И как продвигается на этот раз? – спрашивает он, подкатывая к моему столу.

– Пока не знаю. Я только что отправила своему агенту первую половину новой книги.

– Первую половину? – он поднимает брови. – А ты времени даром не теряешь.

Я пожимаю плечами.

– Черновики я всегда пишу быстро. Доработка – вот что занимает вечность.

Траппер неловко шевелится в коляске, и я замечаю, что его обычный легкий наклон влево выглядит более выраженным.

– А как вы? – спрашиваю я. – Вы не выводили Скаута на утреннюю прогулку. Как ваше самочувствие – нормально?

– Проснулся, и это уже что-то, – ворчит он, а Скаут издает какой-то обеспокоенный звук.

Траппер впервые показывает мне свое реальное состояние, и когда я не отвечаю сразу, он поднимает глаза.

– Прости. Веду себя как раздраженная жаба. Это все проклятое плечо, – он хватается за него правой рукой. – В большинстве случаев помогает обезболивающий пластырь или блокада нервов, которую ставит мне Форрест, но иногда…

Он снова вздыхает и подвигается влево. Я вспоминаю о нейропатических болях Саванны, и мой мозг немедленно переходит в режим их купирования. Бесчисленные часы, проведенные за изучением всех способов облегчения боли, обогатили меня целым арсеналом методов, которые я применяю на сестре. Дома у меня есть специальные масла, натуральные настойки и даже плейлист с низкочастотными звуками, помогающими справиться с хронической болью. Но мои самые эффективные инструменты – это руки, и когда я наблюдаю за тем, как Траппер пытается скрыть боль, предложение помочь срывается у меня с языка прежде, чем я успеваю хорошенько подумать.

– Вы не против, если я попробую кое-что сделать? Моя сестра страдает от хронических болей, и за эти годы я многое узнала об акупрессуре[23].

– Об акупрессуре? – с сомнением спрашивает Траппер. – Ты же не будешь тыкать в меня иголки?

– Это акупунктура, – улыбаюсь я. – Акупрессура – это просто прикосновения.

– Тогда это лучше, чем быть игольницей, – хрипло смеется он. – И как мне сесть, дорогая?

Я призываю его развернуться таким образом, чтобы у меня был доступ к его левой руке. Затем осторожно поднимаю ее и кладу на стол. При этом плечо двигается, и Траппер морщится. Я начинаю с кисти, нажимая и удерживая точки, которые порой приносят Саванне облегчение.

– Вы что-то чувствуете? – спрашиваю я после нескольких минут работы с разными точками.

Глаза Траппера закрываются.

– Странно, – медленно говорит он. – Этой рукой я почти ничего не чувствую, но я… я почти ощущаю что-то.

Я киваю. Я не считаю себя хиппи, но после многих лет наблюдений за тем, как благодаря воздействию на энергетические точки у Саванны отступала боль, я в это верю. Двигаюсь дальше вверх по руке к точке на бицепсе. Вижу, как мышцы левой стороны его шеи заметно расслабляются, а плечо слегка опускается. Траппер облегченно выдыхает, и я продолжаю работать над его рукой. Я настолько сосредоточена, что не замечаю, как кто-то подходит к столу, и обнаруживаю присутствие Форреста, лишь когда он начинает откашливаться.

От неожиданности я останавливаюсь, а Траппер с улыбкой открывает глаза.

– Извини, сынок, но, похоже, ты остался без работы. Оказывается, ты не единственный целитель в «Северной звезде».

– Вам помогло? – с надеждой спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться на Траппере, а не на вызывающем беспокойство присутствии Форреста.

– Помогло? – повторяет Траппер, все еще улыбаясь. – Это было невероятно. По десятибалльной шкале моя боль была на восьмерке, а теперь на шестерке. У тебя руки целительницы, Марго.

Я откидываюсь на спинку стула и, старательно избегая взгляда Форреста, чувствую, как грудь наполняется гордостью. Во время наших экстремальных походов я ощущала себя такой никчемной, вот и пусть теперь Форрест увидит, что у меня что-то получается.

– Я рада, что смогла немного помочь, – поднимаю глаза и вижу, что Форрест по-прежнему смотрит на меня. С раскрасневшимися щеками отвожу взгляд.

– Где ты изучала акупрессуру? – спрашивает он, рассеянно потирая уши Скаута, который толкает его головой в ногу, стараясь обратить на себя внимание.

Я пожимаю плечами.

– Во время бесчисленных сеансов иглоукалывания у Саванны. Еще книги, YouTube. Но я не эксперт.

– Кто бы мог подумать, – говорит мужчина, и мое сердце, чего уж греха таить, совершает кульбит при его словах. – Спасибо, что позаботилась о нем.

– Не за что.

Опасаясь возгорания, я убираю прядь волос с пылающего лица и бросаю взгляд на Траппера. Он улыбается, прислушиваясь к нашему обмену любезностями с видом кота, держащего во рту канарейку.

– Пойдем, папа. Пора заниматься физиотерапией и принимать лекарства. Я провожу тебя.

Я смотрю на Скаута, который никак не может определиться, к кому пристать с просьбой о прогулке. Он вертит головой, поочередно глядя на всех и с надеждой виляя хвостом.

– Я могу вывести Скаута, – предлагаю я. – Мне в любом случае нужно выйти на свежий воздух.

– В этом нет необходимости, – говорит Форрест. – Я выгуляю его после того, как закончу с…

– Это было бы здорово, Марго, спасибо, – обрывает его Траппер. – Только сначала давай поднимемся наверх, я дам тебе его поводок. Хочу показать, как Форрест переоборудовал мои комнаты.

Я испуганно поднимаю на него глаза.

– Мне?

– Да, тебе, – усмехается Траппер. – Не волнуйся, присутствовать на сеансе пыток тебе не придется. Всего на одну минутку, и вы со Скаутом отправитесь по своим делам.

– Папа, в этом нет необходимости. И Скаут не гуляет на поводке, – говорит Форрест.

– Пожалуйста, Марго, – прерывает его Траппер. – Порадуй старика. Всего пять минут, не больше.

Форрест качает головой, всем своим видом давая понять, что подниматься мне не стоит. Лишние пять минут в обществе друг друга – это последнее, что нам нужно. Потом я смотрю на Траппера, и выбора не остается.

– Конечно, – я заставляю себя улыбнуться. – Показывайте дорогу.

Поднявшись наверх, мы останавливаемся у широкой двери, ведущей в гостиную и мини-кухню с большими окнами и дверью, выходящей на террасу. Вид открывается потрясающий, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом: возможно ли привыкнуть к красоте этого места? Войдя внутрь, я замечаю, что по периметру комнаты идут деревянные поручни, похожие на балетные станки. Выключатели расположены достаточно низко, чтобы Траппер мог легко до них дотянуться, а шкафы и книжные полки находятся на уровне инвалидной коляски.

Траппер видит, как я осматриваюсь, и одобрительно кивает, в то время как Скаут несется к своей уютной мягкой подстилке в углу и достает изрядно замызганную мягкую игрушку, которая, возможно, когда-то была уткой.

– Ты никогда не догадаешься, что раньше здесь были всего-навсего дополнительные гостевые комнаты. – Траппер с гордостью смотрит, как Скаут бросает к моим ногам потрепанную утку. – Форрест сам все тут переделал.

Я почесываю Скаута за ухом, и тут мне неожиданно вспоминается Форрест в сауне, покрытый древесной пылью, с дрелью в руках и в самой компетентной позе в мире. Отсюда вполне логично, что он сможет переоборудовать все жилое пространство. К двенадцати годам он, наверное, в одиночку своими руками поднимал сарай.

– Медведь помог, – хмыкает Форрест, потирая ладонью затылок.

Я иду в угол зоны отдыха, где стоит аппаратура для физиотерапии и медицинское оборудование. Смотрю на аккуратно разложенные шприцы, очевидно предназначенные для нервных блокад, и на стопку черных блокнотов, которые, как мне кажется, принадлежат Форресту, и в груди разливается такая нежность, что становится больно. Может, я и не брала в руки электроинструменты, когда перестраивала дом для Саванны, но я контролировала подрядчиков и проводила изыскания. Я знаю, сколько времени, сил и любви требуется, чтобы сделать жилое пространство удобным для человека с ограниченными возможностями.

– Он проделал потрясающую работу, правда? – говорит Траппер, останавливаясь рядом со мной.

Я смотрю на него и понимаю, что глаза у меня не сказать чтобы на мокром месте, но и сухими их не назовешь. Смущенная, я пытаюсь моргнуть, но никого этим не обманешь. Стоя там, в окружении доказательств любви Форреста к Трапперу, я невольно думаю о своем собственном отце, с которым я не разговаривала уже более десяти лет.

С тех пор как я прочитала письмо Саванны, полустертые воспоминания о его рассеянном, творческом хаосе, который я наивно обожала в детстве, порхают в голове, как листья на ветру. Они улетучиваются, как улетучился он сам, когда мы нуждались в нем больше всего, оставив за собой призраки неиспользованных прав на общение и неозвученное признание в том, что дочери – слабоватый якорь, чтобы его удержать. Я даже мысли не допускаю о возможности каких-либо отношений с ним сейчас.

Видеть Форреста, настолько преданного, неизменно присутствующего рядом с отцом, – все равно что заглянуть в мир, который мог бы быть моим, но так и не стал им. К горлу поступает комок.

– Это действительно так, – тихо говорю я.

Я встречаюсь глазами с Форрестом, и на этот раз не могу отвести взгляд от их темно-зеленой глубины. Пусть у меня нет такого отца, как Траппер, но у меня есть такая же любовь к сестре, и Форрест это видит. Между нами возникает понимание, которого я никогда не испытывала ни с кем другим. Оно проникает внутрь меня, заполняя трещины, оставленные множеством людей, которые не понимали, сколько времени и жертв требуется, чтобы по-настоящему заботиться о Саванне. Людей типа Адама.

Но сейчас имя моего бывшего жениха для меня как мошка на периферии сознания. Все, что я вижу, – это Форрест. Раньше я понимала, почему он уехал из Калифорнии, но теперь, стоя в этой любовно обустроенной комнате, я также понимаю, что если он еще не отказался от предложения о гранте, то скоро это сделает.

Но я не понимаю, почему эта мысль вызывает у меня такое сильное опустошение.

– Большое спасибо, что показали мне все, – тихо говорю я, кладя руку на плечо Траппера. – А теперь нам со Скаутом пора на прогулку. Пойдем, мальчик.

Я похлопываю себя по ноге, чтобы привлечь внимание пса. Скаут тотчас устремляется к двери, а я поворачиваюсь и, не дожидаясь ответа, оставляю отца и сына наедине. И через три коротких недели я сделаю это снова.