– Тебе помочь распаковать вещи? – предлагает Олли.

– Нет, все в порядке. Еще раз спасибо, что прогулялись со мной, – говорю с извиняющейся улыбкой. – Спокойной ночи!

Я закрываю дверь перед разочарованной физиономией Олли с ощущением, что отделалась от слишком дружелюбного пса. Крайне озабоченного, желающего пометить все вокруг. Затем, бросив рюкзак на пол, я испускаю вздох облегчения, переходящий в стон. Мышцы спины и бедер словно перемолоты, и мне хочется только одного: свернуться калачиком у камина, читать письмо, и чтобы ни один мужик не нависал надо мной.

Я стягиваю шапку, отчего наэлектризованные волосы встают дыбом и трещат, и швыряю ее в корзину, но промахиваюсь. Как меня угораздило вляпаться в эту историю? Будь я персонажем собственной книги, оказаться трофеем в состязании по перетягиванию каната между двумя мужчинами не было бы сюжетообразующим моментом. Я принимаюсь разматывать километровый шарф на шее. С некоторых пор в моем южном полушарии царит засуха, но, честно говоря, воздержание – это проще. Гораздо проще, чем этот злополучный треугольник, в котором я оказалась вместе с Форрестом и Олли. «Хотя Форрест как вариант вообще не рассматривается», – ругаю я себя, мысленно выпинывая его из треугольника, когда бросаю шарф в корзину и снова промахиваюсь. Если и существует какая-то вероятность треугольника, то только между мной, Олли и моим кашемировым свитером.

«Потому что Форрест пробуждает в тебе чувства, которых ты боишься», – произносит внутри меня тоненький всезнающий голосок. Он очень похож на голос Саванны.

«Ни хрена подобного», – огрызаюсь я в ответ, стаскивая с ног заснеженные ботинки и швыряя в корзину варежки. Они приземляются рядом с шапкой и шарфом, в корзине по-прежнему пусто.

«Как и в твоей личной жизни», – сладко щебечет Притворная Саванна. Я закатываю глаза. Сестра телепатически атакует меня, ну и пусть. Но может быть, некоторые корзины не хотят наполняться теплыми и уютными чувствами. Может быть, некоторым корзинам суждено быть декоративными, потому что они знают, что шапки можно надвинуть на глаза, а шарфами – задушить. В последний раз, когда эта корзина бережно хранила теплые и пушистые чувства, она чуть не оказалась замужем за двуногим засранцем.

«Но Форрест – не Адам», – возражает моя внутренняя Саванна, когда я вешаю парку.

«Верно», – отвечаю я. Он еще хуже. Потому что с Адамом я никогда не чувствовала себя так, как с Форрестом в той палатке. Адам не стал бы извиняться на следующий день. Он никогда не стал бы ревновать из-за внимания другого мужчины. С Адамом я никогда не чувствовала себя достойной страданий, но потерять его тем не менее было мучительно. Потерять того, кому ты действительно небезразлична, – это непостижимо.

Спотыкаясь, я иду в спальню, чтобы переодеться, и замираю на пороге, обозревая бесформенную кучу снаряжения, которую оставила на полу перед выходом в поход. Дротик стыда поражает меня, приземляясь в животе. А вдруг Форрест был прав? Вдруг я сейчас найду забытую палатку и придется сжигать ее посреди ночи?

Я осторожно подхожу к куче. Но когда принимаюсь за поиски, палатка не обнаруживается.

– Я так и знала, – шепчу я. Самодовольная улыбка приподнимает уголки моих губ. Сразу представляю, как ткну Форреста носом в эту правду. Но потом все, что произошло между нами прошлой ночью, снова обрушивается на меня, и я понимаю, что не стану тыкать его носом в это – и, если уж на то пошло, ни во что вообще.

Я быстро встаю, испытывая неловкость. Весь день я пыталась не думать о нашем поцелуе, но получалось, честно говоря, не очень. Приходилось то и дело шлепать себя по рукам, чтобы не дотрагиваться кончиками пальцев до губ или слегка опухшей шеи. Каждый раз, когда в машине или за ужином его массивная фигура случайно касалась меня, ощущения напоминали нежные прикосновения электрошокера. И сейчас, когда при воспоминании об этом по коже бегут мурашки, я понимаю, что руки предательски скользят по ключицам. Я отдергиваю их с прерывистым вздохом.

«Думай о письме», – приказываю я себе, вылезая из провонявшей походной одежды и старательно избегая всех эрогенных зон. Наконец, приняв душ и облачившись в спортивный костюм, иду в гостиную и разжигаю камин. После того первого раза, когда я чуть не зажарила себя живьем, я отозвала Джо в сторонку и попросила показать, как правильно разводить огонь. Она с радостью согласилась, и, к моему полнейшему удивлению, мне действительно понравилось это делать.

Когда камин разгорается, я отхожу назад, чтобы полюбоваться пламенем, которым гордилась бы даже заправская девочка-скаут. И я действительно горжусь. Никогда бы не подумала, что смогу развести огонь, совершить восхождение на гору или выжить в походных условиях при двузначном минусе. Но я все это смогла, что доказывают ноющие мышцы и пропахший потом лифчик. Я недоуменно качаю головой. Может быть, Саванна все-таки в чем-то права.

Ах да, письмо.

Я беру его и устраиваюсь в уютном кресле у камина. Этот конверт гораздо толще двух предыдущих. Внутри вместе с письмом обнаруживается десяток неумело скрепленных, сложенных пополам тетрадных листков. Пожелтевшая от времени бумага испещрена моим собственным детским почерком. В полном изумлении я прижимаю ладонь ко рту.

Положив скрепленные листки на колени, я разворачиваю письмо Саванны и начинаю читать.

Дорогая Марго!

Как прошло твое приключение?! Это шутка, рассказать ты не можешь, потому что пребываешь на диких просторах Аляски (ха-ха-ха!). Но рассказывать и не нужно, потому что я и так знаю: это было ЭПИЧНО. Эпически здорово или эпически плохо, я не знаю, но вдаваться в детали не буду. Главное, что ты вернулась, потому что читаешь это письмо, и я ужасно тобой горжусь. Когда ты наконец вернешься в Лос-Анджелес, держу пари, я тебя даже не узнаю. Ты будешь как одна из тех выживальщиц на канале Nat Geo, которые могут, типа, фильтровать грязную воду через тампон или что-то в этом роде.

И если говорить о потрясающих вещах, на которые ты способна, то далеко ходить не стоит: посмотри-ка на Священный документ, вложенный в этот конверт (только что прозвучал хор ангелов, ты слышала?). Из всего, посылаемого с этими письмами, его единственный я с душевным трепетом передаю в руки почтовой службы США. Я считаю его отправной точкой. Первоисточником, положившим начало всем остальным твоим историям. Это первый любовный роман, который ты написала!

Помнишь, как я умоляла тебя написать его для меня? Это было в тот первый выходной после развода, когда папа так и не забрал нас к себе. Ты сидела в его пустой студии в нашем доме, соскребая с пола краску, словно желая уничтожить малейшие напоминания о том, что он когда-то жил с нами. Это разбило мне сердце, Марго. На протяжении месяцев их постоянных скандалов я наблюдала за тем, как рушится твоя вера в нашего отца – и мужчин в целом. И в тот день, когда ты сняла со стены висевшие бок о бок постеры с Принцем Эриком[21] и Джоном Стамосом[22], я поняла, что она рухнула окончательно. Ты сказала мне, что вечной любви не бывает. Я не хотела верить в то, что ты права.

Может, виной тому были все диснеевские фильмы, которые я смотрела, пока лежала в больнице, но я отказывалась верить твоим словам, что настоящая любовь – это миф. То, что у наших родителей не получилось прожить вместе долго и счастливо, не означало, что так не бывает, и точка. Мне просто нужно было найти способ убедить тебя, и поэтому я попросила сочинить мне историю любви. Как безнадежный романтик одиннадцати лет, я надеялась, что это вернет тебе веру в любовь. Как безнадежный романтик двадцати восьми лет, я надеюсь, что она вернет тебе веру в себя.

Я знаю, что между тем временем и этим много всего случилось. Иные разочарования, иная сердечная боль. Но я посылаю тебе эти драгоценные страницы как напоминание о том, что даже если все в мире отворачиваются от тебя (это камень в ваш огород, ИЗДАТЕЛИ), ты, Марго Брэдли, обладаешь необыкновенным даром превращать душевную боль в нечто прекрасное, обнадеживающее и, осмелюсь предположить, романтичное. Ты знаешь, я всегда говорю, что твои книги потому так хороши, что ты пишешь сердцем, и это чистая правда. Так что теперь, когда ты научилась выслеживать животных по их помету, или чем там тебя заставляли заниматься, и вернулась домой, принимайся за свою книгу и не сдерживай себя. Пиши от всего сердца, что бы в нем ни скрывалось.

Береги себя, но не бойся рисковать,

Я шмыгаю носом и вытираю рукой глаза. Неужели каждый раз Саванна будет доводить меня до слез? Судя по всему, да. Я бережно откладываю письмо в сторону и берусь за скрепленные листки. Грустный смешок вырывается у меня из груди, когда я смотрю на титульный лист.

ЛЮБОВЬ С ПЕРВОЙ ССОРЫ

РАССКАЗ, СОЧИНЕННЫЙ МАРГО А. БРЭДЛИ

ДЛЯ САВАННЫ Х. Брэдли

Как и планировала Саванна, при виде моей первой настоящей попытки написать рассказ меня охватывают воспоминания и теплые чувства. Но и другие подробности того дня тоже всплывают в памяти. Я помню, как мама сообщила, что в те выходные мы с сестрой не поедем в гости к папе в его новую квартиру. Помню обуревавшие меня чувства – обиду, растерянность и огорчение, – полностью осознать или пережить которые я не могла, так как была слишком юна. Больше всего мне памятен гнев. То, как оптимистично-яркая васильково-синяя краска застревала под сломанными ногтями, когда я пыталась навсегда вычеркнуть его из нашей жизни.

Я помню, как Саванна умоляла меня остановиться и сочинить ей эту историю и как я в конце концов согласилась. Я сказала себе, что это будет отвлекающий маневр. Способ подбодрить сестру. Я даже не представляла, что так увлекусь и что эта история, подобно притоку воздуха, воспламенит гаснущие угли моего сердца.

Я с предельной бережностью, как музейный архивист, открываю первую страницу. По мере того как читаю первые строки, а затем все последующие страницы, те самые угли, кажется, разгораются ярче, чем огонь, пылающий в камине. Я заново переживаю первые мгновения после того, как вручила Саванне эти страницы. Вспоминаю, как я сидела на краешке кресла, ожидая ее реакции на каждое неуклюжее предложение. Задумываюсь о том, что в первую очередь побудило меня писать романы. Причиной тому не мои взгляды на любовь, а потребность дать людям надежду, когда они больше всего в ней нуждаются. Может быть, особенно после того, как они пережили одну из многих концовок, занесенных в файл «Не долго и Не счастливо».

Я думаю о своих поклонниках – бесчисленном множестве людей, которые приходили на мои автограф-сессии и присылали благодарственные сообщения за то, что я помогла им пережить трудные времена. Последние недели я запрещала себе переживать из-за утраты романтического сообщества, но сейчас отсутствие их поддержки ощущается как черная дыра, разверзшаяся в моей груди. Почему я воспринимала отношение поклонников как должное и позволила себе потерять их?

Я смотрю на ноутбук в другом конце комнаты, отчаянно желая восполнить потерю, которая кажется слишком большой и не поддающейся описанию. Последнюю неделю, когда начинаются допросы подозреваемых, моя главная героиня вынуждена все теснее сотрудничать с несгибаемым местным детективом. Пока что она не поддается его обаянию. Ничто, даже его преданность делу правосудия и очаровательная бойкая дочурка шести лет, не может отвлечь ее от единственной цели – раскрыть дело.

Но сейчас, держа в руках вещественное доказательство того, что история любви может стать мостиком от мрачного отчаяния к проблеску надежды, я придумываю для своей бессердечной героини новый путь. Может быть, ей слишком часто причиняли боль и поэтому она неспособна разглядеть то, что прямо у нее под носом? Может быть, если она даст ему шанс, он докажет, что она заблуждается?

Как-то незаметно для себя я приняла решение встать с места и взять ноутбук. Открыв его, я начинаю печатать, и слова льются из меня потоком, как никогда прежде. Это не то, что я планировала. Но Саванна дала мне установку писать от сердца, и на этот раз я прислушиваюсь.