На следующее утро я мигом просыпаюсь от резкого звука, как полуоформившаяся бабочка, у которой только что разорвали уютный кокон. Форрест расстегнул молнию спального мешка, и по слабым отблескам света в палатке я догадываюсь, что солнце уже секунд пятнадцать как взошло над горизонтом.

– Не-е-е-е-т, – блею я, подставленная под порыв бодрого утреннего воздуха. Я поворачиваюсь к его теплому телу, но Форрест уже сидит и не обращает внимания на мои вялые попытки вернуть его в свои объятия. Поспешно собрав свою одежду, лежащую в ногах спальника, он расстегивает палатку, впуская еще более холодный воздух. В полутьме я успеваю мельком увидеть его обнаженный торс, но он тут же перелезает через меня с ворчливым «прости» и скрывается в предрассветной мгле.

– И тебе доброго утра, – кричу я ему вслед.

Задергиваю молнию спального мешка и глубже зарываюсь в него. В полусне я думаю о том, какого черта натворила, что он вот так вскочил и удрал. С внезапным приступом стыда я засовываю нос под чехол мешка и принюхиваюсь. Но все, что ощущает мой нос, – это он. Его древесный запах. Мускусный. Серьезный. Мой затуманенный сном мозг задается вопросом: разве можно пахнуть серьезно? И я вдыхаю еще глубже. Подтягиваю ноги к животу, желая, чтобы он по-прежнему обнимал меня, когда…

О боже.

Мои глаза распахиваются в голубом предрассветном сиянии. Форрест прикрывал меня собой. Мы заснули вместе. В одном спальном мешке. Без рубашек. Последние ниточки, связывающие меня со сном, рвутся, и все, что произошло прошлой ночью, всплывает в памяти. Его горячий рот на моей коже. Его грубые, умелые руки. И как все это оборвалось на пронзительной ноте. Я инстинктивно подтягиваю ноги, вспоминая нашу полупаническую договоренность притвориться, что этого никогда не было, и внезапно его поспешное бегство перестает быть загадкой. Загадка в том, как мне удалось прекрасно выспаться после самого неловкого пожелания спокойной ночи в моей жизни.

Потому что тебя завернули в мускусное одеяло с запахом кедра, идиотка.

Я сажусь, не в силах больше оставаться на месте. Меня трясет от холода (и злости на себя), пока я втискиваю сиськи в замерзший спортивный бюстгальтер. «Так вам и надо», – думаю я, глядя на них. Поддаться влечению и (ладно) чувствам – это именно то, чего я говорила себе не делать. Но прошлой ночью я потеряла контроль. И в безжалостном утреннем свете я знаю, что это произошло не только из-за того, что его прикосновение было настолько опьяняющим. Как и тогда, в его домике, я не смогла устоять перед тем, что обо мне заботятся, что за мной ухаживают. Неважно, признаю я это или нет, но он проявляет заботу обо мне с самого первого момента встречи, когда я прыгнула в его объятия.

Форрест незаметно оставил брикеты для розжига, чтобы мне не было холодно, а когда я, запалив те самые брикеты, чуть не сожгла домик, проверял, осторожно касаясь моего лица, не отравилась ли я угарным газом. Каждый момент с ним был очередной падающей костяшкой домино, ведущей к прошлой ночи. На самом деле я никогда не была окружена подобной заботой и, на свое несчастье, никогда не знала, что она мне так нужна.

Я уже очень давно ощущаю себя самодостаточной опекуншей. Пока я росла, маминым приоритетом всегда была работа, даже до того, как папа бросил нас, и родительские обязанности полностью легли на мои плечи. Я вырастила не только Саванну, но и себя, и обычно это является предметом гордости. Но теперь ничего нельзя сказать наверняка. Скрытая до поры линия разлома в моей карьере обнажилась, и побег в это суровое, прекрасное место пробудил во мне жажду безопасности иного рода. Той безопасности, которую можно получить только от другого человека и которую, несмотря на все мои попытки сопротивления, я ощущаю рядом с Форрестом.

Я прижимаю пальцы к закрытым глазам, потирая их, чтобы добиться столь необходимой ясности. С места преступления нужно убираться. Я не знаю, что скажу Форресту, когда увижу его, но восстановление ощущения нормальности кажется мне почти таким же неотложным делом, как желание пописать. По крайней мере, мы с ним на одной волне. Это то, что я говорю себе. Может быть, дело в том, с какой поспешностью он ринулся из палатки, словно она горела, но у меня сложилось впечатление, что у него есть свои причины для перезагрузки.

Надев на себя сто одежек, я покидаю «палатку с дурной репутацией» и на одеревеневших ногах, измученных ходьбой на снегоступах, выхожу в тундру. Высовываюсь из-за края нашей палаточной ямы и вижу внушительную фигуру Форреста возле походной кухни. Озадачивающее сочетание облегчения и разочарования охватывает меня, когда я понимаю, что он не один. Олли сразу же замечает меня, радостно скалится и машет рукой, словно я – вылезший из своей норы Панксатонский Фил[19]. Технически мне действительно нужно вылезти из ямы, так что аналогия вполне уместна. Форрест не поворачивается, мой поединок с ямой его не интересует, и это первая маленькая победа за сегодняшний день.

– Доброе утро, Марго! – кричит Олли с расстояния в десять метров, когда я, красная и пыхтящая, вылезаю на поверхность.

Форрест поворачивается к Олли и строго выговаривает ему за что-то, точно отчитывает. Впрочем, с него станется строгим голосом поздравлять шестилетку с днем рождения. Строгость – это его базовый уровень. Вероятно, он так же строго смотрел на акушерку, которая помогала ему появиться на свет. Но моя догадка верна, потому что Олли как-то съеживается и с виноватым видом смотрит на палатку Элис и Юн.

К тому времени, когда я добираюсь до импровизированной кухни, Олли снова лучится улыбкой, а Форрест, который совсем не лучится, протягивает мне термос с горячим кофе, чем с лихвой компенсирует нехватку социальных манер.

– Спасибо, – говорю я, встречая его взгляд.

Это ошибка. Огромная. Потому что его слишком красивое лицо выглядит осунувшимся, как будто он не сомкнул глаз, но нервная защитная реакция, зеркальное отражение которой я ожидала в нем увидеть, отсутствует. Взгляд у него тусклый. Угрюмый. Как будто он смирился с тем, что никогда не получит того, чего ему хочется больше всего. Сердце колотится в груди, и я ощущаю очень настораживающую потребность – снова скользнуть в его объятия. Разгладить его насупленные брови и сказать, что все будет хорошо.

– Хочешь встретить рассвет вместе со мной, Марго?

Я вздрагиваю и понимаю, что подсознательно сделала шаг к Форресту. Олли выжидающе смотрит на меня.

– Вон с той стороны он будет выглядеть просто эпично, – говорит парень, указывая куда-то вправо.

– Конечно, – я улыбаюсь ему так, как будто это не мое сердце исполняет в груди велотрюк. Что, черт возьми, со мной происходит? «Подумай об Адаме, – приказываю я себе. – Помнишь, чем это для тебя закончилось?»

– Нужна помощь? А то потом мы уйдем, – обращается Олли к Форресту.

Форрест, который наполняет чайник, не поднимает на нас глаз, но что-то в его намеренно нейтральном выражении лица указывает на обиду.

– Идите, – говорит он, и я телепатически кричу: «Скажи мне остаться, и я останусь!»

Но Олли кладет руку мне на спину и, прежде чем я успеваю опомниться, говорит:

– Отлично! – и уводит меня со стоянки.

Заскочив по пути в палатку с походным туалетом, я справляю нужду со скоростью пит-команды NASCAR[20]. Мы с Олли пробираемся по нетронутому снегу, держа курс на неоновый купол солнца, выглядывающий из-за горизонта. Нижняя половина неба – живописное полотно с фосфоресцирующими оранжевыми и розовыми завихрениями облаков, которые, поднимаясь, тают в бездонной синеве, где еще гаснут последние звезды.

– И как я сразу это не заметила? – спрашиваю я, когда скрип наших шагов затихает на краю утеса. Мы отошли довольно далеко от группы, и теперь такое ощущение, будто на земле остались только мы двое.

– Это мозг до кофе, – объясняет Олли. – Но теперь никаких оправданий.

Он касается своей кружкой моей, делает глоток и тут же кривится.

– Настолько плохой? – Его природное обаяние вызывает у меня улыбку.

– Ну, я сомневаюсь, что в твою Форрест помочился. Тебе, наверное, ничего не грозит.

– Прекрати, – смеюсь я. – Он бы никогда… Он просто…

– Передает мне послание? – перебивает Олли, делая еще один глоток своего ужасного кофе и карикатурно пуча глаза.

Я пытаюсь сдерживать улыбку, но ничего не получается.

– Перестань драматизировать. На дне кружки нет никаких скрытых посланий, Олли.

Он поворачивается ко мне лицом, и я снова поражаюсь тому, какой он симпатяга: янтарно-карие глаза, каштановые волосы и целая россыпь веснушек.

– Ты уверена? – он скашивает глаза, глядя на свой высунутый язык, к которому прилипла кофейная гуща. – Я плохо вижу, но уверен, что там сказано: «Отвали».

Я смеюсь, но от его слов в животе возникает непрошеное покалывание. То же самое я почувствовала, когда Форрест вчера отослал Олли и тот ушел, поджав хвост. Или когда его самоконтроль дал сбой и он набросился на меня с такими поцелуями, как будто наступал конец света. Так он защищает свою территорию. Он слегка собственник, и, если честно, какая-то глубинная, недоразвитая часть меня ничуть не против этого.

– Тогда вперед, – бросает мне вызов Олли. – Попробуй свой и скажи, что это не феноменально.

Я одариваю его скептическим взглядом, делаю пробный глоток и… ох. Горячая, сладкая, сливочная вкуснятина заполняет рот, словно ответ на все мои молитвы о спасении онемевших конечностей. На языке появляется вкус моего любимого сочетания овсяного молока и меда, а в животе разливается тепло. Форрест знает, какой я пью кофе. Он упаковал нужные ингредиенты в рюкзак, в котором граммы веса имеют значение, и потом много километров тащил их на спине. Это еще один троп? Если да, то я не против. Я двумя руками «за». Это не просто оливковая ветвь. Это своего рода жест. Послание. Я медленно смакую очередной глоток, не в силах подавить звук удовольствия.

– Вот видишь! – Олли отчасти смеется, отчасти негодует. – Я знал, что ты получишь совершенный кофе.

– Не понимаю, на что ты намекаешь, – с максимальным лукавством отвечаю я.

– Эй, да ладно тебе, – он берет меня за локоть, отвлекая от восхода солнца, который с каждой минутой становится все более живописным. Я поднимаю на него глаза, и в кои-то веки улыбка парня превращается в нечто серьезное. В солнечном свете его волосы горят медным огнем, и, когда он снова заговаривает, голос звучит мягче. – Думаю, ты знаешь.

Я не отвечаю. Я слишком сосредоточена на том, что не могу дышать.

– Ты мне нравишься, Марго, – говорит он, ловя мой взгляд. – И я понимаю, почему прошлой ночью ты выбрала Форреста. Он… многогранный. Страшный. Брюс Уэйн против моего Питера Паркера, если хочешь. – У меня вырывается невольный смешок, и Олли придвигается ближе. – Но у нас осталось всего несколько недель, и я просто хотел сказать об этом. Если ты ищешь что-то полегче… – Он делает паузу, обдумывая свои следующие слова. – Я могу стать для тебя этим легким вариантом.

При этом заявлении мой желудок подпрыгивает, и Олли улыбается.

– Я не доктор с секретной бэтпещерой, но мы могли бы отлично провести время, – продолжает он. – Я бы говорил тебе, какая ты обалденно красивая, а когда придет время проститься, мы бы расстались друзьями. К чему сложности?

Я моргаю, мозг застрял в режиме буферизации, пока я обдумываю его предложение. Приятель для легких, не обремененных обязательствами отношений вместо… Форреста. Форреста, который одним мрачным взглядом отключает все мои системы сигнализации. Форреста, который самим фактом своего существования бросает вызов убеждениям, стоившим мне карьеры и любимых читателей. Форреста, у которого имеются свои, возможно, веские причины сожалеть о нашем поцелуе, и они мне совершенно неинтересны. Форреста, который меня пугает.

Мой взгляд скользит по лицу Олли. Если бы я делала выбор, он был бы самым правильным вариантом. Я с легкостью представляю, как мы окажемся вместе в постели, и знаю, что это будет весело, потому что такие мужчины, как Олли, – моя безопасная зона. Игривые, горячие и не склонные к обязательствам. Легкие.

– Я… – «Хочу хотеть тебя», – думаю я. Я должна сказать «да». Или кивнуть. Может, подмигнуть? Нет. Но что-то…

Он наклоняется и целует мою холодную щеку. Его лицо тоже холодное, но дыхание теплое, когда он задерживает губы у моего уха и говорит:

– Просто подумай об этом, ладно?

Он отстраняется, и я слышу собственный голос:

– Да. Звучит неплохо.