Как выяснилось, Траппер не шутил. Судя по всему, план именно в том, чтобы устроить ночевку при отрицательных температурах. Когда вчера за ужином я озвучила мнение, что меня окружают сумасшедшие, в ответ последовали смущенные дружные смешки. Это не утешило. Затем Форрест вручил мне километровый список снаряжения, и остаток ночи я отчаянно запихивала в рюкзак как можно больше барахла из указанного в списке. «Как можно» – ключевые слова.

В то время мне казалось, что не взять с собой все вещи из его педантичного списка – это мелкий акт неповиновения. К примеру, зачем мне «кошки»? Давайте еще прихватим с собой котов и котят. Однако сейчас, когда Форрест резко останавливает внедорожник в буквальном смысле у черта на рогах, я начинаю задумываться о том, что, может быть, стоило отнестись к сборам с большей ответственностью.

– Слушай, как тебе такой план, – говорю я, разглядывая раскинувшуюся перед нами обледенелую тундру, – ты ведешь всех туда, а я разобью лагерь здесь? Когда вы вернетесь, машина уже будет прогрета и на ходу. – Я нервно похлопываю по приборной панели.

Форрест вынимает ключи из зажигания и не смеется с остальной группой, сидящей на задних сиденьях. На самом деле он с утра выглядит рассеянным, что, думаю, не слишком удивительно, учитывая вчерашнее письмо насчет гранта. В миллионный раз с момента прочтения письма я задаюсь вопросом, каким будет его решение. Судя по тому, как он хмурит брови, скорее всего, он еще не принял его. Но что, если он действительно решит вернуться в Калтех? И вдруг однажды я подниму глаза от ноутбука и увижу его в моей любимой кофейне? И вдруг мы начнем встречаться?

– Номер не пройдет, Марго, – сидящий прямо за мной Олли кладет руку мне на плечо. – У тебя все получится. Мы все тебе поможем.

Мне очень хочется напомнить ему о том, что в прошлый раз, когда он пообещал быть рядом, почти сразу же бросил на произвол судьбы ради валунов. Но группа дружно поддакивает, щелкая отстегиваемыми ремнями, и все вылезают из машины. Форрест поворачивается ко мне. К моему удивлению, он выглядит почти таким же взволнованным, как и я, что оказывает чудотворное действие на мои нервишки.

– Всего одна ночевка, – говорит он, и это звучит так, будто он успокаивает сам себя. – Пойдем.

– Ты меня не заставишь, – в панике говорю я, прикрывая замок ремня безопасности.

Он натягивает толстую шапку-бини и впервые с явной неохотой пускает в ход свой козырь.

– Нет ночевки – нет письма.

Я сглатываю. Траппер сказал, что Форрест не допустит, чтобы со мной случилось что-то серьезное, и мне остается надеяться на то, что он прав.

Стоит ли удивляться, что переход до места ночевки оказывается изнурительным? Настолько изнурительным, что я даю себе клятву впредь использовать в тексте слово «изнурительный» только в буквальном смысле и никогда – в фигуральном. Даже Олли, идущий рядом, притих, и его выдохи клубятся вокруг лица крошечными облачками. Между тем моими выдохами вполне можно заполнить дирижабль Goodyear. Когда Форрест наконец поднимает рукавицу, давая группе сигнал остановиться, все мои силы уходят на то, чтобы не осесть на снег бесформенной кучей.

Как бы плохо мне ни было, место действительно очень красивое. Мы становимся лагерем на утесе, с которого открывается вид на океан нетронутого снега, уступающего лишь безбрежности сверкающего голубого неба. Куда ни повернись, везде в воздухе сверкает то, что Олли называет «алмазной пылью».

– Все молодцы, – говорит Форрест, едва кивая мне, отчего в животе начинают порхать тысячи бабочек. Установить бы там электроловушку для насекомых. – До заката времени немного, так что нужно работать быстро. Выбирайте место для палаток и начинайте утаптывать снег. Сегодня будет ветрено, так что придется строить ветровые стены.

Услышав это, Элис и Юн смотрят друг на друга, как ребятишки, которые получили на Хеллоуин по супербольшому шоколадному батончику. Группа мгновенно рассыпается выбирать места для палаток, как будто один «пятачок» снега лучше, чем другой, но лично я не понимаю, почему не могу расположиться прямо там, где стою. Так ходьбы будет меньше.

Форрест направляется ко мне на снегоступах, словно моя лень посылает радарный сигнал.

– Ветер будет дуть с обрыва в нашу сторону, – говорит он. – Тебе нужно выбрать защищенное место.

Я оглядываю безликий, лишенный выразительности ландшафт.

– Отличная мысль, разве что ты всю ночь постоишь перед моей палаткой, а так вокруг больше ничего нет, – замечаю я.

– Я поставлю свою палатку между палатками ребят и построю снежную стену. Ты можешь поставить свою за моей. Пойдем.

О как. Что ж, пожалуй, в этом есть смысл. Но, опять же, это его забота – следить за тем, чтобы я тут не окочурилась. Но прежде чем я успеваю поблагодарить его, он разворачивается и топает прочь, а я плетусь за ним по следам его снегоступов.

Оказывается, строить снежную стену очень увлекательно, если тяжелый физический труд вам в радость. Лично мне – нет, но, по крайней мере, так можно согреться. Неприятно то, что я потею, несмотря на постоянные предупреждения Форреста не перегреваться и не переохлаждаться. Однако, в отличие от него, мне не удается поддерживать идеальный гомеостаз, и я просто смиряюсь с тем, что ощущаю себя прелым спортивным носком.

– Ты пьешь воду? – в сотый раз спрашивает Форрест, пока я продолжаю подбивать снег. Совместными усилиями у нас получилась прямоугольная яма, в которую должны поместиться обе наши палатки.

– Да, – я делаю небольшой глоток из силиконовой трубки, прикрепленной к рюкзаку. Честно говоря, я стараюсь не пить слишком много, потому что мочиться при арктических температурах звучит примерно так же весело, как… ну, мочиться при арктических температурах.

Форрест оттягивает рукав парки и смотрит на часы.

– До заката остался всего час. Давай ставить палатки, и следи за тем, чтобы не вспотеть.

– Может, мне заодно и не дышать? – смеюсь я.

– Я серьезно, Марго. Я сказал тебе снимать слои, если начнешь перегреваться. Потеть в таких условиях опасно.

– Тогда, может, не следовало заставлять меня чапать на снегоступах через всю полярную шапку и строить снежную крепость? – защищаюсь я, при этом отводя руки в стороны. – Теперь эта куртка похожа на водяной шар.

Форрест смотрит на меня так, будто я объявила о своей скоропостижной кончине.

– Завязывай переживать. Я в порядке, – говорю я с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле. – Давай займемся палатками.

Мы открываем рюкзаки. У Форреста, естественно, палатка стратегически верно лежит на самом верху, а мне приходится в буквальном смысле вывалить все, чтобы найти свою. Когда его одноместная палатка уже стоит, я все еще продолжаю раскопки, и тогда он подходит и присаживается на корточки рядом.

– По-моему, все штуковины для палатки лежат вот в таких мешках, – я показываю на синий мешок с завязками.

К моему удивлению, он сдерживает улыбку и отводит глаза от разномастного походного барахла, громоздящегося вокруг меня. Я хлопаю его по плечу палаточной стойкой и стараюсь не улыбаться.

– Да, я не ахти какая упаковщица. А ты не смейся.

– Не ахти какая? – повторяет он.

Я снова пытаюсь ударить его, но он перехватывает стойку.

– Давай-ка ты поработаешь над тем, чтобы сложить остальное снаряжение обратно в рюкзак, а я установлю твою палатку.

Я смотрю на него.

– Правда? Ты это сделаешь?

– Иначе, боюсь, ты к рассвету не управишься.

– Грубо, но, пожалуй, верно, – вздыхаю я. Затем с внезапной подозрительностью интересуюсь: – Но ты ведь отдашь мне письмо и не заставишь меня, к примеру, выстругать трость?

Он искренне улыбается – в первый раз после того вечера у него в домике. Чем сильнее я стараюсь отвести взгляд от его лица, тем труднее это сделать.

– Не стоит подавать мне идеи, – предупреждает Форрест. – Поторапливайся. Свет уходит.

Я уже запихиваю снаряжение обратно в рюкзак, когда на бруствере нашей ямы появляются ботинки Олли.

– Привет! Помощь нужна?

Он смотрит, как я запихиваю в рюкзак спальный мешок, словно это анаконда, но Форрест отвечает первым:

– Будет здорово, Олли. Можешь организовать походную кухню? Я оставил все вон там, – он указывает рукавицей на кучу снаряжения в десятке метров от нас.

– Конечно. Без проблем. – Олли смотрит на меня так, как будто в моих силах спасти его.

– Отлично, – говорит Форрест, извлекая из мешка несколько стоек. – Необходимо как можно скорее вскипятить воду.

– Принято, – хмуро отвечает Олли и уходит.

– Марго, там есть еще какие-нибудь синие мешки? – спрашивает Форрест.

– Нет, все у тебя, – говорю я, запихивая в рюкзак фонарик.

На мгновение он замолкает.

– Ты уверена?

– Уверена, – я поднимаю на него глаза. – А что?

Он смотрит на меня, потом снова на снаряжение. Потирает рукавицей лоб под шапкой.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Форрест закрывает глаза, словно мысленно призывает себя к терпению.

– Здесь нет палатки.

– О чем ты говоришь?

Первый намек на ужас отзывается в желудке грозным урчанием, напоминающим грохот перед сходом лавины.

– О палатке, Марго, – сквозь зубы цедит он. – Ее здесь нет.

– Конечно, есть! Вон она! – я указываю рукавицей на ярко-синюю ткань, расстеленную на снегу.

Форрест поднимает ее.

– Это влагозащитный тент. Не палатка.

– А что такое, черт возьми, влагозащитный тент?

– Это неважно, потому что это не палатка, – огрызается он. – Так что еще раз обыщи рюкзак, найди пропавший мешок, и не дай бог тебе сказать, что забыла упаковать самый важный элемент снаряжения.

Я обмираю при мысли о том, что палатка сейчас, наверное, преспокойненько лежит в обнимку с «кошками» где-то в домике. Дело в том, что я сложила принадлежности для палатки раньше всего остального. Я понимала, что это важно. Но Форрест смотрит на меня, как на самую пустоголовую дуру из всех возможных.

– Я не забыла ее, – заявляю я. – Если она была в коробке, значит, я ее упаковала.

– Тогда она должна быть в рюкзаке.

– Я только что все вывалила! Ее нет.

– Значит, ты ее забыла, – он запихивает стойки обратно в мешок с гораздо большей агрессией, чем они того заслуживают.

– Я не забыла, – рычу я.

– Все в порядке?

Мы одновременно вскидываем головы и видим у края ямы Олли.

– У меня недокомплект. Судя по всему, производитель забыл положить часть палатки, – говорю я.

– Боже мой. – Олли смотрит на Форреста, чьи челюстные мышцы буквально ходят ходуном, а затем снова переводит взгляд на меня.

– И где ты будешь спать?

Где я буду спать? Хороший, блин, вопрос.

– Я не знаю! – говорю я, ощущая растущую панику.

– Тогда давай к нам с Тофером. Правда, может быть немного тесновато, – предлагает Олли.

Я не хочу даже думать о том, чем попахивает подобный сценарий, и уж тем более не горю желанием испытывать его на себе, но, прежде чем я успеваю придумать вежливый способ отказаться, Форрест подает голос:

– Она останется со мной. В моей палатке будет больше места, чем у вас с Тофером или у Элис с Юн.

– А давай Марго сама решит? – Тон у Олли обманчиво спокойный, но взгляд, которым он смотрит на Форреста, холоднее крайних значений таблицы ветро-холодового индекса.

В итоге они переключают внимание на меня, ожидая моего решения. Я бросаю взгляд на палатку Форреста, затем на самого Форреста. «Больше места», – говорит моя обмороженная задница. В его палатке он сам едва поместится, куда там кто-то еще. Не говоря о том, что тропов, которые я уже пережила с этим мужчиной, хватит на мою собственную трилогию в духе Норы Робертс, и это было до того, как «Одна кровать» превратилась в «Одну палатку». Я издаю внутренний стон. Но тут уж либо спать с Форрестом, либо париться с Олли и Тофером, либо портить уик-энд Элис и Юн. Я жую нижнюю губу.

– Я останусь с Форрестом. Спасибо за предложение, Олли, но трое – это уже толпа.

Форрест кивает, словно я сделала мудрый выбор, и я сопротивляюсь желанию швырнуть в него снежком.

После того как я принимаю решение о месте ночлега, солнце словно решает скатиться с небосвода. К тому времени, когда все поели, наполнили горячей водой запасные герметичные бутылки и разошлись по палаткам, стоит уже такая тьма, что хоть глаз выколи. Забраться внутрь палатки – само по себе испытание. Потолок нависает над головой, если сидеть, а наши спальные мешки лежат внахлест, потому что палатка не рассчитана на двух человек.

– Места мало, – шиплю я, когда Форрест заползает внутрь, стараясь не задеть меня и задевая раз тридцать.

– Места было бы много, если бы ты не забыла палатку, – шипит он в ответ, расстегивая молнию на парке. Он стряхивает ее с плеч, и, когда двигается, я чувствую его запах – ароматный, свежесрубленный кедр и мускус с феромонами, – наводящий на мысль о кожаных рабочих перчатках и джинсах (но не о поте, конечно). Честно говоря, что такого в мужчинах, которые пахнут как деревья? В какой момент биология решила, что древесный запах самый идеальный для мужчин с точки зрения привлекательности? Он опьяняет, но я не допущу, чтобы мои веки дрогнули.

– Говорю тебе, я не забыла ее, и если мы вернемся живыми, я еще докажу тебе это, – ворчу я, тоже снимая парку и запихивая ее себе под ноги. Черт, как же здесь холодно! Форрест с невозмутимым видом начинает расстегивать лыжные штаны. Я стараюсь не пялиться на то, как он стягивает их с бедер, обнажая облегающий базовый слой термобелья из шерсти мериноса, который оставляет мало места для воображения.

– И запасную герметичную бутылку ты тоже не забыла? – сухо говорит он, отвлекая мое внимание от его промежности.

– Она показалась лишней. Я же не знала, для чего она нужна. – Я тоже стягиваю лыжные штаны, несмотря на пробирающий до костей холод. Если он может, то и я смогу.

– Значит, раз ты не знала, для чего она нужна, то решила, что это бессмысленно? – Форрест протягивает мне свою запасную бутылку с горячей водой, которая, как он объяснил ранее, будет типа грелки в спальнике. Я откладываю ее в сторону, пока он снимает с себя кофту из флиса. Она со статическим треском затягивает базовый слой, и у меня в животе что-то екает, когда я вижу его оливковую кожу и темные волосы. Он отрывает флис и опускает рубашку, но прежде ловит мой взгляд.

Кровь приливает к щекам, я быстро отворачиваюсь и начинаю расстегивать под рубашкой промокший от пота спортивный бюстгальтер. К черту условности, спать в тюрьме для сисек я не стану ни за какие коврижки.

– Да я почти все, связанное с походной жизнью, считаю бессмысленным, – весело говорю я, вытягивая руки из влажных рукавов рубашки и бретелек бюстгальтера.

Когда мы втискиваемся в спальные мешки, лежащие внахлест, я с ужасом обнаруживаю, что в его шелковистом нутре царит арктический холод. Я ожидала, что в спальнике будет теплее, чем в самой палатке, но почему-то в нем оказывается еще холоднее. Я выбрасываю руку, хватаю бутылку с горячей водой и сворачиваюсь кольцом вокруг идущего от нее тепла, но все равно продолжаю дрожать. Мои влажные базовые слои и, кажется, даже носки задубели и стоят колом. Форрест тянется рукой и выключает лампу, висящую под потолком палатки, погружая нас в абсолютную темноту, и я мысленно приказываю телу согреться.

– Спокойной ночи, – бурчит Форрест, поворачиваясь на бок и подставляя мне свою спину размером с гору Денали[18].

– Спокойной ночи, – выговариваю я, стараясь, чтобы он не услышал, как я стучу зубами. Снаружи завывает ветер, и, несмотря на яму, в которой мы находимся, стены палатки дрожат.

Минуты тянутся мучительно долго, бутылка с горячей водой, на которую я уповаю в попытках согреться, быстро остывает. Я начинаю ерзать, пытаясь хоть как-то сгенерировать тепло, но глубокий холод от снежного настила под полом палатки идет прямиком в спальный мешок. Мои зубы начинают стучать сильнее, и все, что я вижу, – это облака собственного дыхания, клубящиеся над моей физиономией. Форрест переворачивается в спальном мешке и смотрит на меня. В темноте его смутные очертания кажутся огромными, как у белого медведя.

– Господи, Марго, у тебя что, зубы так стучат?

– Я в порядке. – Мой голос дрожит.

– Черт побери, – тихо говорит он. Я слышу царапающий звук, который всегда сопровождает почесывание щетины. Затем звук прекращается, и вдруг его теплая рука оказывается на моем лице. Я чуть не хнычу, когда он запускает ее в мои влажные от пота волосы и снова чертыхается себе под нос. – Ты сняла шапку, – ругается он. К моему ужасу, он убирает руку и включает лампу под потолком.

Что он там видит на моем лице, неизвестно, но его брови обеспокоенно сходятся на переносице. Он быстро хватает мою шапку и натягивает ее мне на голову, прежде чем я успеваю возразить, что способна сделать это сама. Затем, без предупреждения, прижимает два пальца к точке пульса у меня на шее и, закрыв глаза, принимается считать. Когда он снова открывает их, вид у него мрачный.

– Ладно, вот что сейчас будет, – он убирает руку и встречается со мной взглядом. – У тебя все первичные признаки переохлаждения, поэтому ты сейчас забираешься в мой спальник, и я буду тебя отогревать.

Я хочу спросить его, срабатывает ли эта тактика со всеми дамами, которых он берет в ледяной поход, но из-за дрожи зуб на зуб не попадает. Мне удается кивнуть, и он расстегивает свой мешок. Я пытаюсь расстегнуть свой, но онемевшие пальцы не слушаются, поэтому он расстегивает молнию сам. Все тепло тотчас улетучивается, и меня начинает колотить сильнейший озноб. Форрест быстро выключает свет, секунду спустя притягивает меня к себе, его большие руки крепко обхватывают мое тело. Глаза у меня закрываются, и я уже не на Аляске, а в разгар лос-анджелесского лета выхожу из своего дома, где слишком много кондиционеров, в залитое солнцем патио. Содрогаясь от неконтролируемой дрожи, я что-то мычу ему в грудь, а его руки растирают мне спину, пытаясь согреть.

– Боже, ты совсем ледяная, – говорит он мне в шапку. – Почему ты не сказала, что тебе настолько холодно?

– Зачем? Чтобы т-ты нашел еще одну п-причину, по которой м-мне здесь не место? – заикаясь, выговариваю я и плотнее приникаю к его теплому телу. Мне все время кажется, что можно еще плотнее.

Форрест выдыхает и крепче прижимает меня к себе, чуть не приваривая наши тела друг к другу.

– У тебя базовые слои влажные. Ведь говорил я тебе не потеть. – Он делает паузу, стараясь проявлять терпение. – Марго, послушай. Клянусь, у меня ничего такого нет на уме, но тебе грозит переохлаждение. Лучший способ согреться – это кожа к коже.

– Что, г-голышом? – пищу я. Часть моего мозга, ответственная за подъем красных флагов, в быстрой последовательности вскидывает порядка одиннадцати. Я-то думала, что этот паровоз из тропов остановился на «Одной палатке», но, видимо, он следует до станции «Познай тепло человеческого тела». – Ни за что, – нервно говорю я.

– Понимаю, вариант неидеальный, – голос у него напряженный. – Но другого я не вижу. И нам придется быть без рубашек только до тех пор, пока ты не согреешься.

– Т-только без рубашек?

– Да. Нам нужно согреть твою сердцевину.

Из меня вырывается истерический смешок. Согреть мою сердцевину? Он явно незнаком с романтическим лексиконом, потому что, я уверена, это последнее, что он хочет помочь мне согреть. Я уже собираюсь сказать, что моя «сердцевина» и так достаточно горячая, но тут биологическая потребность не околеть от холода объединяется с пустотой в груди, с которой я веду борьбу с момента нашей первой встречи. Вести ее становится все труднее с каждым новым доказательством того, что он не имитация романтического героя, каким я его себе представляла, а настоящий первоисточник. Он прижимает мою голову к своей груди и окончательно ломает мое сопротивление.

– Хорошо, – шепчу я.

– Хорошо, – повторяет Форрест, и я слышу, как его сердце бьется в груди, словно барабан. – Подними руки над головой, – хрипит он, и, когда я подчиняюсь, он одним быстрым движением сдергивает с меня рубашку через голову.

Я резко вдыхаю, ощущая холод липкой кожей, и мои соски, не прикрытые бюстгальтером, болезненно напрягаются. Он быстро расправляется со своей рубашкой, и мгновение спустя мы оба уже без базовых слоев, его рука проскальзывает под мою голую талию. Он притягивает меня к себе, застегивает молнию спального мешка, и все – между нами больше нет пространства.

Мне казалось, что лежать впритык к нему в одежде – невероятное ощущение, но это ничто – ничто – по сравнению с этим. Его кожа такая восхитительно горячая, что я того гляди ошпарюсь. Он обнимает меня, при этом оставаясь удивительно неподвижным, но по мере того, как моя температура поднимается, я начинаю ерзать не переставая. Я зарываюсь лицом в тяжелые изгибы его грудных мышц, вдыхаю его пряный хвойный аромат, а мои руки жадно обыскивают его тело в поисках малейших очагов тепла. Сколько минут проходит, я не знаю, но, когда наконец-то перестаю дрожать, понимаю, что делают мои бедра – и тогда его рука скользит вниз, чтобы решительно зафиксировать их в состоянии неподвижности.

– Пожалуйста, – надтреснутым шепотом произносит Форрест над моей головой.

Меня захлестывает волна стыда. И долго я так трусь об него, сама того не осознавая? Как и после нашего первого похода, он предлагает мне стандартную медицинскую помощь, а мое тело сделало другие выводы. Он просто и ясно сказал, что ему это неинтересно, и если бы я понимала, что для меня хорошо, мне бы тоже было неинтересно.

Я открываю рот, чтобы извиниться, но тут его бедра слегка сдвигаются – так, будто он не может удержаться, – и я замечаю то, что между нами. Мое дыхание останавливается. Мир тоже останавливается, потому что… он хочет этого. Он хотел этого и у себя в домике, но тогда мы не лежали кожа к коже в наглухо застегнутом спальном мешке. Здесь легче легкого приникнуть бедром к бедру. Притвориться, что мы не слышим приглушенных стонов друг друга при более тесном контакте. Его рука прижимается к моей пояснице, и у меня в голове мелькают мысли. Его тело такое теплое. Огромное. Оно окружает и подавляет меня, но должно быть еще ближе. Густой жар разливается в животе, как расплавленное золото в тигле, и я почти задыхаюсь, вцепляясь в его шею.

Форрест снова прижимается ко мне, на этот раз намеренно, и от его размера и исходящего от него жара все мои мысли улетают в поднебесье, как гелиевые шарики. Остаются только чувства, которые я подавляла и отрицала. Как отчаянно я этого хотела. Как сильно он мне втайне нравится. Как безопасно я чувствую себя в его объятиях. Мои приоткрытые губы приникают к его коже, его бедра снова прижимаются к моим, и из моего горла вырывается стон, когда сквозь тонкие базовые слои он ударяет меня прямо туда, где я нуждаюсь в нем больше всего. Я говорю себе, что все в порядке. Что в завывающей темноте это может быть просто ветер.

Затем его руки скользят ниже, и он уже не притворяется, когда обхватывает мою задницу. Одним рывком он переворачивает меня, и я, задыхаясь между неровными вдохами, оказываюсь с ним лицом к лицу. В темноте я не вижу его, но его мысли кристально ясны, потому что они совпадают с моими собственными. Мы не должны это делать.

– Я знаю. Мне очень жаль, – вздыхаю я, предотвращая боль очередного его отказа невразумительными оправданиями. – Я не хотела… просто мне было так хол…

Мне не удается закончить предложение. В темноте его губы находят мои, и все слабые оправдания моего плохого поведения сгорают дотла. Я ожидаю от него осторожности, – он так щепетилен во всем остальном, – но его поцелуй как лихорадка. Губы Форреста горячие, чувственные, еще более пьянящие, чем я могла себе представить, и я схожу с ума. Теряюсь в скольжении его прекрасного рта и слабых, прерывистых вздохах, пока мы ищем все новые способы прикоснуться друг к другу, и наконец в этом спальном мешке просто не остается места для всех причин, почему мы не должны это делать. Ни когда его рука скользит по моей обнаженной спине, ни когда он захватывает в кулак мои волосы, откидывая голову назад, чтобы облегчить доступ. Напротив, мои губы распахиваются для него, как гребаная гостевая книга, и я до кончиков пальцев ног чувствую его ответное рычание. Оно отдается рокотом в моей обнаженной груди, и при первом же горячем движении его языка остатки холода во мне тают без следа. Когда он впивается зубами в мою нижнюю губу, я издаю громкий стон, и мне остается только надеяться на то, что в других палатках его примут за завывание ветра.

Но потом я оказываюсь на спине, и тяжелое тело Форреста прижимает мое к холодной земле, поглощая меня, и всякий стыд забывается. Я забываю о красных флажках и о защитно-сигнальной ленте, потому что он лижет мою шею, и между голодными поцелуями его щетина царапает мою чувствительную кожу, а мои руки наконец-то зарываются в его густые волосы. Обжигающая ладонь скользит вверх от моей талии, все выше и выше, пока не находит изгиб моей груди. Форрест грубо сжимает ее, и я выгибаюсь, вдыхая холодный воздух, когда он проводит большим пальцем по соску.

– Марго, – стонет он, вдавливаясь в меня членом сквозь наши базовые слои, и вдруг мое тело выгибается для него дугой. В голову приходит пугающая мысль, что никто и никогда не вызывал во мне такого желания. Такой потребности. Никто никогда не был со мной таким грубым и отчаянным. Даже Адам.

И тут, в самый неподходящий момент из мировой истории неподходящих моментов, из глубин сознания всплывает лицо моего бывшего жениха. Я пытаюсь прогнать его, как дурное предзнаменование, но оно не исчезает. Напоминает мне, что, хотя наши отношения никогда не достигали такого накала, у нас все начиналось именно так. Классический случай, когда все происходит в один миг. Одна-единственная ночь, которая привела к случайным, потом не очень случайным отношениям, которые переросли в «давай жить вместе» и в конце концов в «ты выйдешь за меня замуж?».

При этом воспоминании сердце перестает биться. Форрест, должно быть, чувствует, что что-то не так, потому что поднимает голову от моей груди, где его жалящие как пчелы губы прокладывали огненную дорожку на юг. В темноте он встречает мой взгляд, и ситуация кажется слишком знакомой. Я совершаю ту же чертову ошибку, что и пять лет назад, только еще хуже. Потому что, в отличие от Адама, Форрест – не самодовольный журналист, на тысячу процентов уверенный в том, что его следующая статья получит Пулитцера. Форрест скромен и действительно гениален, если половина из того, что Траппер и Джо рассказывают о его работе, правда. Даже если бы они постоянно не расхваливали его, я своими глазами вижу, что он самоотвержен до предела и заботится об отце так же, как я забочусь о Саванне. Он красив и, что вызывает серьезную тревогу, целуется лучше всех, с кем я имела удовольствие соприкоснуться губами.

Если влюбиться в Адама – это как споткнуться и расквасить физиономию, то влюбиться в Форреста – это как совершить прыжок из стратосферы без парашюта. Рухнув на мостовую, я вряд ли смогу подняться.

Собственные доводы Форреста в пользу того, что мы здорово облажались, похоже, догоняют мои, и его глаза расширяются в темноте.

– Черт, – ругается он, и в кои-то веки наши мнения совпадают.