За одну неделю может произойти очень многое. Что касается меня, я, подстегиваемая тоской, добавила к рукописи десять тысяч слов, прошла все этапы взаимоотношений с костылями (мы расстались друзьями), просидела шесть неловких ужинов бок о бок с Форрестом и обменялась с ним ровно тремя словами («Передай вино, пожалуйста»). Теперь, поднимаясь на крыльцо коттеджа с ноутбуком и кофе в руках, я оглядываюсь по сторонам и двигаюсь к входной двери с осторожностью пантеры. Иначе говоря, предельно незаметно – насколько это возможно в парке длиной до щиколоток, которая при каждом движении издает шуршащие звуки. Вот уже шесть дней я тщательно выверяю время своего утреннего прибытия в коттедж: до того, как убрали завтрак, но после того, как Форрест поел. Потому что, хотя я неделю твержу себе, что ничего страшного не произошло, его отказ все еще эхом отдается в моем сознании, как будто он прокричал эти слова в Большой каньон. «Мне неинтересно… неинтересно… неинтересно!»

Возможно, если бы я по-прежнему пылала гневом, мне бы не пришлось вот так скрываться, но за неделю, прошедшую с того вечера, все мое возмущение медленно сдулось в унижение, подогреваемое разочарованием в себе. Я даже не могу злиться на него из-за интернета. Иметь доступ к интернету – это настоящее облегчение, пусть даже все, что я получила от Саванны в ответ на свои отчаянные письма, сводится к двум предложениям: «Это автоответ об отсутствии на месте «Твоей сестры, у которой все в порядке». Прекрати мне писать, Марго!»

Без поддержки в виде гнева избегать Форреста по мере возможности становится моей новой стратегией. Заметить его не составляет труда. Ростом он под метр девяносто, поэтому всякий раз, когда на горизонте возникает его крупная фигура, я просто разворачиваюсь в противоположную сторону, с трудом сдерживая порыв нырнуть в ближайший сугроб. Он тоже, судя по отсутствию утренних визитов Скаута, придерживается тактики уклонения. На прошлой неделе я с нетерпением ждала момента, когда милый гигант, поскуливая, станет скрестись в мою дверь, и вовсе не потому, что Скаут всегда был на пробежке с потным Форрестом, облаченным в облегающее термобелье. Но не видеть Форреста по утрам – это определенно к лучшему, если уж полностью избегать встреч с ним не удается.

По вечерам мы по-прежнему сидим рядом за ужином, потому что первоначальная рассадка, очевидно, так же непреложна, как закон. Вдобавок ко всему, инъекции Google, необходимые мне для функционирования, вынуждают меня работать в коттедже, где Форрест постоянно ошивается. Вот почему сейчас я прячусь за входной дверью и, подглядывая в прилегающее окно, пытаюсь понять, находится ли он внутри.

Обшариваю взглядом помещение, выискивая малейшие признаки движения, но все спокойно. Тогда я с опаской открываю дверь и вхожу в тепло. В огромном каменном очаге уютно потрескивает огонь, и, проходя мимо, я с удовлетворением замечаю, что завтрак еще не убран. Я ставлю ноутбук на письменный стол и решаю подкрепиться.

Как обычно, Джо, Траппер и Форрест превзошли самих себя на кулинарном поприще. На электрическом подносе расставлены идеальные сэндвичи с домашним хлебом на закваске, а рядом с ними – маффины с черникой. Тут же есть горячий кофе, в том числе с моим любимым овсяным молоком и медом, а также большие стеклянные баночки с кленовым йогуртом со всевозможными добавками. Завтрак каждое утро немного разный, и я невольно думаю о том, что Форрест занимался им с той же щепетильностью, с какой готовил мне ужин в своем домике.

Я пытаюсь отогнать воспоминания, но ничего не получается. И тут, точно я мысленно вызвала его, слышится характерный стук тяжелых ботинок, и я резко вскидываю голову. Форрест идет из кухни с большим пустым подносом. Увидев меня, он на секунду замедляет шаг, как будто тоже подумывает спешно ретироваться, но затем движется дальше, а я опускаю взгляд на тарелку, нагружая ее как можно быстрее.

– Доброе утро, Марго, – приветливо говорит он.

– Доброе утро, Форрест, – еще более приветливо отвечаю я. Потому что, когда твои попытки сблизиться пресекли на корню, вежливость на грани конкуренции становится единственным доступным стилем общения.

– Тебе что-нибудь нужно? – осведомляется он, точно самый горячий в мире дворецкий.

– В жизни? – Я беру полоску бекона. – А как, по-твоему, частный самолет до Лос-Анджелеса – это нужда или желание?

– По-моему, это грубый расход ископаемых видов топлива, но вообще-то я имел в виду завтрак. Тебе что-нибудь нужно? – повторяет он, и мое сознание прыгает на эскалатор, спускающийся в сточную канаву.

– Все в порядке, – говорю я, откашливаясь.

– В полном порядке?

– Да, в полном. Но если ты прячешь за спиной тарелку с чуть подсоленным авокадо, тогда будет просто идеально.

Он фыркает, ставя на поднос пустые тарелки.

– Авокадо? Здесь? Их доставляют на частном самолете?

Я беру кусок тоста и бросаю на мужчину взгляд.

– Хочешь сказать, нет ничего из Калифорнии, чего бы ты отчаянно жаждал?

Он поднимает взгляд, и, пока я мысленно проигрываю сказанное, что-то начинает медленно поворачиваться внизу живота, сжимая все вокруг. Я сглатываю, глаза мужчины темнеют, и я снова оказываюсь в его домике, в сантиметрах от того, чтобы узнать, настолько ли мягкие эти чувственные полные губы, какими кажутся. В этом кроется еще одна причина, по которой я должна избегать его любой ценой. С тех пор как мы чуть не угодили в троп «всего один раз», мое тело стало похоже на выключатель. Постоянно и надежно находится в выключенном положении ровно до той секунды, пока Форрест не задевает мой локоть за ужином или не смотрит на меня вот так. И тогда я включаюсь. И разгораюсь так, что может расплавиться нить накала в лампочке.

Тарелка, которую я держу в руке, кренится, и тепличная клубника с мягким стуком падает на стол. Я поспешно опускаю глаза и поднимаю ее.

– Я имею в виду еду, – уточняю я.

Форрест издает сухой гортанный звук и продолжает ставить стаканы на поднос.

– Хороший кофе. Вот чего мне не хватает.

– Точно. Его, – говорю я, как будто никогда раньше не слышала о кофе или, если уж на то пошло, о жидкостях вообще. Мое либидо слишком занято танцем чирлидерши со всеми его атрибутами, включая помпоны, махи и подскоки, чтобы мозг мог обрабатывать слова. Вместо этого я пытаюсь вспомнить все, что говорила себе последнюю неделю. Что он упустил свой шанс навсегда. Что густые кудри точно такого же оттенка, как мой любимый 72-процентный темный шоколад, и глаза цвета залитых солнцем вечнозеленых деревьев не настолько привлекательны. Но потом его ресницы поднимаются, глаза смотрят на меня, и мое либидо совершает идеальный кульбит назад.

– В любом случае, мне нужно работать, – пригибаю голову на случай, если моему либидо каким-то образом удалось отпечатать у меня на лбу буквы В-О-З-Ь-М-И М-Е-Н-Я.

– Точно, – урчит Форрест, как многотонная фура, подхватывая нагруженный поднос. – Удачи тебе сегодня.

– Спасибо, – бросаю через плечо, поспешно направляясь к столу. Если повезет, то до обеда я его больше не увижу.

Набив рот черничным маффином, я сажусь за стол, готовая позабыть про столкновение с Форрестом и заняться книгой. Возможность наконец-то осуществлять изыскания по ходу работы – это все равно что подсоединить кабель к рукописи, и я уже на всех парах несусь сквозь пятую главу. Делаю глоток кофе, пробуждая ото сна старый стационарный компьютер. Обычно я вижу на рабочем столе фотографию горы Денали, но сегодня открыт браузер.

Кружка с кофе замирает на пути к губам, когда я понимаю, что кто-то забыл закрыть электронное письмо. Я не собиралась его читать, но оно короткое, и глаза машинально пробегают первую строчку, а дальше любопытство берет верх.

Уважаемый доктор Уэйкфилд!

В ближайшее время на Ваше имя будет отправлено официальное письмо, но я хотела бы первой сообщить, что Вам был присужден грант Бауэра – Хинкли в размере 2,5 миллиона долларов. Вы и Ваша команда были выбраны для продолжения Вашей новаторской работы по выявлению изменений в предраковых поражениях у пациентов с ТНРМЖ на молекулярном уровне. От имени Экспертного совета по отбору грантов Бауэра – Хинкли я хочу поздравить Вас и всю Вашу команду. С нетерпением жду возможности пообщаться с Вами в ближайшее время.

Перечитав письмо, я снова смотрю на него, желая убедиться, что все поняла правильно. Так и есть. Наконец я подношу кружку ко рту, делаю глоток и осторожно ставлю ее на стол. Форрест только что получил грант на исследования в размере 2,5 миллиона долларов. Два с половиной миллиона долларов. Он знает об этом, но вместо того, чтобы пить шампанское со своей исследовательской группой в Калифорнии, убирает испачканные джемом тарелки в аляскинской глуши за тысячи миль от того места, где должен быть.

Голова у меня идет кругом, и я откидываюсь на стуле. Я могу только представить, что сейчас чувствует Форрест, но ничто в его поведении этим утром не намекало на судьбоносное решение, которое ему предстоит принять. Как всегда, он держит все под замком и за невозмутимым фасадом, и я не могу не задаться вопросом: что, черт возьми, скрывается за этой невозмутимостью?

Думает ли он о возвращении в Калифорнию? Сможет ли уехать, если захочет? За последнюю неделю я имела возможность убедиться в том, с какой самоотверженностью он ухаживает за отцом. Траппер занимает комнату над тем помещением, где я сейчас сижу, и Форрест постоянно ходит вверх и вниз по лестнице – приносит еду, помогает с физической реабилитацией и ставит уколы. Как человек, на попечении которого находится периодически недомогающий член семьи, я знаю, что без заботы сына жизнь Траппера не была бы такой комфортной.

Неожиданно у меня щемит сердце от сочувствия к нему. Несмотря на обоюдную неловкость, напряженность и постоянные стычки, я понимаю всю невозможность стоящего перед ним выбора. Всякий раз, когда у Саванны случается обострение, мой мир замирает. Работа отходит на второй план, и вся моя энергия сосредотачивается на сестре. Но у Саванны бывают и хорошие дни, а характер моей работы позволяет трудиться дома и при необходимости бросать все дела. Форрест лишен такой роскоши.

Механический звук кресельного подъемника прерывает мои мысли, и я быстро закрываю электронную почту Форреста. Хотя можно было бы не спешить – Траппер часто шутит, что раньше он поднимался в горы быстрее, чем его подъемник преодолевает один лестничный пролет. Скаут появляется первым и устремляется ко мне, виляя пушистым хвостом.

– Привет, мальчик, – говорю я, когда он подбегает. Треплю его по черно-белой шерсти и украдкой даю толстый кусок бекона из сэндвича. Скаут проглатывает его целиком, а затем кладет свою тяжелую голову мне на колени с таким видом, как будто вот-вот растает.

– Я думала, что это Форрест будет больше всего скучать по тебе, когда ты уедешь, но теперь уже не уверена в этом.

Я поднимаю глаза и вижу улыбающуюся Джо, которая ждет Траппера у подножия лестницы. Я делаю еще один глоток кофе, стараясь не выглядеть так, как будто читаю чьи-то очень берущие за живое личные сообщения.

– Доброе утро!

– Доброе утро, Марго, – она слегка усмехается. – Как продвигается работа над книгой?

Хороший вопрос. Формально план по количеству слов я выполняю, но, к сожалению, постоянно сталкиваюсь с другой проблемой. Несмотря на все мои усилия не допустить этого, между моей главной героиней и ее напарником, ворчливым местным детективом, намечается романтический сюжетец. Изначально я не планировала делать его привлекательным холостяком, но каким-то образом он превратился в красивого отца-одиночку с золотым сердцем. Спасает то, что мне удалось отстоять героиню, которая и в плане внешности – «крепкий орешек». Она – героиня антиромана, и в каком-то смысле мне отрадно писать персонажа, который расстреливает в упор все романтические тропы, попадающиеся ей на пути. Честно говоря, мне есть чему у нее поучиться.

Поняв, что Джо ждет ответа, я возвращаюсь в реальность.

– Все идет отлично!

Наконец Траппер доезжает до низа, Джо спускает инвалидную коляску и нажимает на тормоз. Привычными движениями, которые возникают только от бесконечного повторения, она обхватывает Траппера за пояс, помогает ему подняться, а затем пересесть в коляску. Он сдавленно кряхтит, но благодарно сжимает ее руку, когда она отпускает его. Джо улыбается в ответ, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом: не связывают ли их иные отношения, помимо дружбы?

– Привет, Марго, – Траппер направляется к моему столу, Джо идет рядом. – Надеюсь, Скаут тебе не мешает. Он считает себя дамским угодником.

Я улыбаюсь.

– По мне, так ему больше угоден бекон. – Я смотрю на пса, который улегся рядом с моим креслом, устремив на меня прозрачные, как льдинки, голубые глаза. – Ты ведь не мешаешь мне, нет? – говорю я голосом, которым обычно разговариваю со всеми милыми созданиями, пушистыми и не только.

Траппер усмехается.

– Как настроение? Готова к завтрашнему походу?

Должно быть, у меня все на лице написано, потому что он смеется.

– Не дразни ее, старый шутник, – Джо похлопывает его по плечу.

Я отправляю в рот кусочек маффина.

– Есть идеи, что затевается? На случай, если мне потребуется составить завещание и отослать его нотариусу?

Траппер отмахивается от меня здоровой рукой.

– Не переживай. Форрест не допустит, чтобы с тобой что-то случилось.

– Растяжение лодыжки не в счет?

– Не допустит ничего серьезного, – с улыбкой поправляется Траппер. – Как нога, кстати?

– Гораздо лучше, – я сгибаю ее под столом. – Если завтра по плану поход, я буду в форме.

– Походы всегда в планах, – с каменным лицом говорит Джо и кладет руку на плечо Траппера. – Я иду в теплицу, но скоро вернусь. Не отвлекай ее от работы, Трап.

Она уходит, взмахнув длинной косой, а я делаю еще один глоток кофе, искоса поглядывая на Траппера. Мы не первый раз остаемся один на один, но я все еще не чувствую себя рядом с ним комфортно. Не потому, что мне не нравится его общество, напротив, он человек теплый и интересный и, кажется, проявляет ко мне искреннее участие. На самом деле он именно такой, каким я желала бы видеть своего отца. Но все мои желания уже давно сменились твердой убежденностью в том, что хороших отцов не существует. Может быть, это и слабое утешение, но оно меня поддерживает, а Траппер на каждом шагу его ниспровергает.

– Я тебя надолго не отвлеку, – говорит он. Его умные карие глаза поблескивают, от их уголков гусиными лапками разбегаются морщинки, заработанные, как я полагаю, за многие годы прищуривания на ослепительно-яркие снежные пейзажи. На ум невольно приходит предположение, что Форрест унаследовал зеленые глаза от матери. Интересно, где же она сейчас? – Я просто хотел спросить, а ты читала Джуд Деверо?

Я округляю глаза, вопрос сражает меня наповал.

– Джуд Деверо? Конечно, читала. Исторические любовные романы – это не мой жанр, но ее книги – уже классика. Вы ее поклонник?

Траппер усмехается и кивает.

– Ну, супруга была, пока ее не стало. Но я бы соврал, сказав, что сам не прочел ни одной книги. Наверное, с десяток. Просто решил упомянуть, так как у меня наверху до сих пор хранится вся ее коллекция, если тебе вдруг захочется что-нибудь почитать.

– О. – Его слова останавливают бег мыслей в голове, подобно палке, воткнутой в велосипедные спицы. – Я глубоко соболезную вашей утрате.

– Спасибо, дорогая, – кивает он. – У нас было время, чтобы привыкнуть. Прошло… уже лет восемь, пожалуй.

Я молчу, внутри поднимается какое-то трудноопределимое чувство. Я вспоминаю освещенное огнем лицо Форреста тем вечером в его домике, когда он рассказывал о том, как мама учила его готовить. И как между нами протянулось что-то тонкое, полупрозрачное, как папиросная бумага, едва скрывающая эту частичку его самого. Тогда я не захотела это увидеть, но теперь…

Траппер ободряюще улыбается и отвечает на вопрос, который видит в моих глазах.

– Трижды негативный рак молочной железы. Случилось вот так, – он щелкает пальцами. От застарелой боли морщины на его обветренном лице становятся глубже. – Это самый агрессивный тип. Форрест знает о нем все.

– Форрест? – повторяю я, медленно соображая.

Траппер кивает снова.

– Это его специализация.

И тут картинка складывается, а до меня наконец доходит. В походе Форрест уже говорил о том, что изучает рак груди. Он сказал, а я… Я закатила глаза.

К горлу подкатывает тошнота. Когда я успела стать такой циничной? Неудивительно, что он не хочет иметь со мной ничего общего. Я так старалась втиснуть его в аккуратную коробочку героя романа, а у него есть настоящая, очень запутанная жизнь. Я думаю о гранте и обо всем, от чего он отказывается, чтобы заботиться об отце, и восхищение с сочувствием, как мягкая вата, укутывают мое сердце. Я никоим образом не должна испытывать к нему подобные чувства, потому что именно такой кризис случается со всеми героинями моих романов. У меня даже есть для него название: «Точка плавления».

Моя еще не столь давно независимая главная героиня обнаруживает, что раздражающе привлекательный придурок, которого ей навязали в напарники, – это «булочка с корицей» с хрустящей корочкой и теплой серединкой. Она узнает, что он открыл приют для слепых животных, или раз в неделю обязательно смотрит сериал со своей бабулей, или (еще один гипотетический пример) посвятил свою жизнь борьбе с болезнью, от которой умерла его мать. Я вижу защитно-сигнальные ленты с надписью: «Опасно!» Я знаю, как это работает. Но это не значит, что я могу полностью контролировать то, что происходит в моей груди. Потому что Форрест – не персонаж романа с простой аркой, надежно запертый на страницах книги и неприкосновенный. Он – сложный, свободно перемещающийся и очень прикосновенный. И самое главное – он под запретом.

– И он – эксперт, – продолжает Траппер, словно не замечая, что внутри меня происходит расплавление активной зоны ядерного реактора. – Лучше его никого нет в этой области. Ему было всего шестнадцать, а за него уже боролись институты и до сих пор борются. Технология, которую он со своей командой разрабатывал до того, как я… – Траппер умолкает с разочарованным вздохом. Не в первый и, я уверена, не в последний раз они с Джо поют дифирамбы Форресту в моем присутствии, но этот лакомый кусочек – что-то новенькое.

– Шестнадцать? – повторяю я. – Какой-то совсем юный. Он что, стал призером школьной научной ярмарки или типа того?

Траппер усмехается, на его лице отражается смесь чувств – гордости и печали.

– Не совсем. Его взяли в Стэнфорд после того, как он отправил письмо редактору известного научного журнала с поправками для одной из статей. Полагаю, он раскритиковал их за «отсутствие научной строгости».

– Господи, – слабым голосом говорю я. – В шестнадцать лет я уплетала картошку фри и целовалась с мальчиками.

Траппер улыбается, но его улыбка быстро сходит на нет.

– Он всегда был исключительно одаренным. Его место не здесь. Поэтому я постоянно говорю ему, что он должен вернуться.

– Вы хотите, чтобы он вернулся? – Я с ходу нацеливаюсь на инсайдерскую информацию, не утруждая себя проявлением вежливого интереса.

– Конечно, хочу, – тихо говорит Траппер, глядя себе на руки. – Я бы все отдал за то, чтобы все стало как раньше. Я каждый день ему говорю, что он должен вернуться в Калтех, что мы с Джо сами справимся, но он даже не реагирует.

– Вы только что сказали «Калтех»? – переспрашиваю я, желая убедиться, что не ослышалась.

– Именно так. Тебе это о чем-то говорит?

Я откидываюсь на стуле и провожу рукой по лбу, с каждой секундой все больше нервничая из-за этого разговора.

– Нет-нет. Просто… Я живу в Сильвер-Лейк. Это в пятнадцати минутах езды от Калтеха.

Усы Траппера растягиваются вместе с улыбкой.

– Еще одна причина, по которой я чертовски рад, что ты остановилась у нас, Марго Брэдли из Сильвер-Лейк. У меня есть ощущение, что ты очень напоминаешь Форресту о доме.

– Сомневаюсь, что я способна убедить его вернуться, Траппер, – предупреждаю я. – Вы, наверное, заметили, что мы с ним не обмениваемся браслетами дружбы.

Траппер хихикает.

– Я заметил, что мой сын, который умудрился окончить школу на два года раньше срока, уже в третий раз за неделю опаздывает на нашу утреннюю прогулку. Есть идеи, Марго, отчего в эти дни у него такая несвойственная ему рассеянность?

От этого тонко завуалированного намека шею обдает жаром, и я, как трусиха, подношу ко рту кружку с кофе, чтобы спрятаться за ней.

– Не знаю, – бормочу я, делая большой глоток.

Траппер снова усмехается и начинает отъезжать от стола.

– Успешной тебе сегодня работы, дорогая. Пойдем, Скаут. Пора на прогулку. Давай найдем Форреста и наденем мои лыжи, – говорит он, имея в виду хитроумные съемные полозья для инвалидной коляски, с помощью которых он может передвигаться по снегу. Траппер свистит, и Скаут сразу срывается с места и рысью бежит за ним.

– Передайте от меня привет Буллвинклю, – я машу ему рукой.

– Обязательно. И если не увидимся до того, как вы все завтра утром отправитесь в поход, то удачной ночевки!

Я глотаю обжигающе горячий кофе, и все мысли о Форресте, Калтехе, гранте и его решении улетучиваются из головы.

– Поход будет с ночевкой?