Хорики и я.

Мы относились друг к другу с презрением, но не переставали общаться, чем взаимно унижались друг перед другом. Если такие отношения в обществе считаются дружбой, то мы с ним определенно дружили.

Я положился на рыцарский дух мадам из бара в Кебаси (использование словосочетания «рыцарский дух» по отношению к девушке звучит непривычно, но по собственному опыту могу сказать, что в случае со столичными людьми у женщин этого благородства больше, чем у мужчин. Мужчины в большинстве случаев нервничали, были красивы, но скупы). Так я смог сделать Ёси-тян своей гражданской женой, арендовал маленькую подвальную комнату в двухэтажном деревянном доме в районе Цукидзи, рядом с рекой Сумида. Мы жили вдвоем, я бросил пить и взялся за мангу, рисование которой превратилось в мою основную работу. После ужина мы вместе ходили в кино, а по дороге домой заходили в кафе, покупали комнатные цветы. Я наслаждался каждым движением моей маленькой жены, а в ее словах чувствовал доверие – в груди разлилось сладкое чувство надежды на то, что, возможно, теперь я смогу стать кем-то похожим на человека, что мне не грозит ужасная смерть. И как только я об этом подумал, в моей жизни снова появился Хорики.

– Здорово, сердцеед. Ой, да неужели ты за ум взялся? По лицу видно. Сегодня я к тебе с сообщением от госпожи из Коэндзи, – сказал он и сразу же понизил голос, поворачиваясь в сторону Ёси-тян, готовящей себе чай. – Ничего, что я при ней это говорю? – поинтересовался Хорики.

– Все нормально, можешь говорить что угодно, – ответил я спокойно.

На самом деле Ёси-тян была чрезвычайно доверчивой. Сначала история с мадам из Кебаси, после я также рассказывал ей о случае в Камакура[11], но она не ревновала меня к Цунэко. Дело не в том, что я хорош во лжи, иногда, даже когда я говорил все так, как оно есть, Ёси-тян думала, что это шутка.

– Как обычно, нос воротишь? Да не такое уж и большое дело. Госпожа из Коэндзи хочет, чтобы ты к ней пришел повидаться. Вот и все.

Вот как только начинаешь забывать неприятные вещи, прилетает страшная волшебная птица и расковыривает клювом рану в твоей памяти. В тот же миг воспоминания о стыде и грехе прошлого отчетливо встали у меня перед глазами. Я хотел кричать от страха и не мог усидеть на месте.

– Пойдем выпьем, – предложил я.

– Пошли.

Я и Хорики. А мы ведь похожи. У меня и раньше было такое чувство. Конечно, оно появлялось только после дешевого саке в желудке, но все-таки лицами мы оба походили на собак одной породы, слоняющихся без дела по заснеженным улицам.

С того дня мы потеплели друг к другу, вместе ходили в Кебаси и, как напившиеся в стельку псы, заглядывали к Сидзуко из Коэндзи. Даже оставались у нее на ночь и вместе возвращались домой.

Еще не могу забыть одну душную летнюю ночь.

Хорики на закате пришел ко мне в потрепанной юкате. В тот день по какой-то необходимости он заложил летную одежду, но, если его старушка мать узнает об этом, дела будут плохи, поэтому он хотел занять у меня денег. К сожалению, я и сам был на мели. Я послал Ёси-тян сдать ее вещи в ломбард. Часть вырученного я отдал Хорики, а остаток потратил на выпивку, с которой мы поднялись на крышу дома и устроили там небольшую вечеринку, спасаясь от жары, благодаря иногда дующему от реки Сумида ветерку.

Тогда мы начали играть в комические и трагические существительные.

Я это придумал. Все существительные делятся на мужской, женский и средний рода. Но в то же время их нужно распределять по комической и трагической группам. Например, пароход и поезд – трагические, а трамвай и автобус – комические. Как же их различить? Люди, не чувствующие разницу, не имеют права рассуждать об искусстве. Если драматург добавит хоть одно комическое слово в трагедию или трагическое – в комедию, его ждет провал.

– Ну, давай начнем, – сказал я, – «табак»?

– Трагедия, – быстро ответил Хорики.

– А «лекарства»?

– Порошок или таблетки?

– Инъекция.

– Трагедия.

– Точно? Можно же и гормоны колоть.

– Нет, определенно трагедия. Одна игла чего стоит. Ну точно, говорю же, прям идеальная трагедия.

– Ладно, твоя взяла. Но и «врачи», и «лекарства», несомненно, комедия. «Смерть»?

– Комедия. Как священнослужитель и духовный наставник.

– Молодец! А «жизнь» тогда трагедия.

– Ошибаешься. Тоже комедия.

– Нет, ну тогда все можно комедией назвать. А вот хочу тебя еще об одном спросить: «мангака». Ну, это же никак не комедия, правильно?

– Трагедия, абсолютная трагедия.

– Ой, да, абсолютная трагедия здесь – только ты.

Это была ужасная шутка. Игра же получилась слегка скучноватой, но я был горд своей чрезвычайной изобретательностью, благодаря которой она появилась на свет.

Помимо этой игры, тогда же я придумал еще одну – подбор антонимов. Антоним к слову «черный» – «белый». Но антоним к «белому» – «красный», а к «красному» – «черный».

– Антоним к «цветку»? – спросил я у Хорики, скривившего губы в раздумьях.

– Ну-у-у, был такой ресторан «Цветок и луна», поэтому, может, «луна».

– Нет, это еще не значит, что они антонимы. «Луна» тут, скорее, синоним. «Звезда» и «фиалка» – разве не хорошие синонимы? Так что это точно не антонимы.

– Понял. Тогда «пчела».

– «Пчела»?

– Или у «пиона» это, скорее, «муравей»?

– Ты уже начинаешь мыслить сюжетами. Это мухлеж.

– Ладно-ладно. К «цветку» – «облака».

– «Облака» лучше к «луне».

– Да, ты прав. «Цветку» тогда «ветер». Точно, «ветер»!

– Ну и пошлость. Это же из сопливой «нанива-буси»[12]? Вкуса у тебя, конечно, нет.

– Там «бива»[13], а не «нанива».

– Ну, не важно. Так, антоним к «цветку»… Надо найти такое слово, которое вообще не будет к нему подходить.

– Тогда… А, подожди, так это «женщина».

– Какой к ней синоним?

– «Потроха».

– Поэт из тебя так себе. Ладно, антоним к «потрохам»?

– «Молоко».

– А вот это хорошо получилось. Продолжим в том же духе. «Стыд»?

– «Бесстыдник». «Популярный мангака Дзёси Икита».

– А к «Хорики Масао»?

Тогда нам двоим стало не до смеха. Алкоголь ударил в голову, и я утонул в меланхолии.

– Вот же наглец. Меня хотя бы в камере не запирали, в отличие от некоторых.

Я обомлел. Хорики в глубине души не считал меня добросовестным гражданином, я для него был простым самоубийцей-неудачником. Бесстыдным, глупым, несуразным ходячим трупом. Он просто использовал меня в свое удовольствие, когда ему вздумается. Вот такая у нас была дружба. Как и ожидалось, я не чувствовал по этому поводу радости. Хотя на самом деле то, как меня видит Хорики, не стало откровением: я уже в детстве не обладал рядом качеств настоящего человека, так что, возможно, он был прав в своем презрении ко мне.

– «Грех». Антоним к «греху». Вот это уже сложно, – сказал я, как будто ничего и не произошло.

– «Закон», – спокойно ответил Хорики.

Я снова посмотрел ему в лицо, и в этот момент оно, освещенное красным светом мигающей неоновой вывески на близстоящем здании, показалось мне внушительным, как у какого-то строгого следователя. Я был совершенно ошеломлен:

– Понятие «преступления», знаешь ли, куда сложнее.

«Закон» – антоним «преступления»! Может, люди в этом мире и вправду воспринимают все так просто и живут себе спокойно, думая, что где нет полицейских, там нет и преступлений?

– Тогда что, по-твоему, «бог»? Ты чем-то напоминаешь буддийского священника. Это немного отталкивает, знаешь ли.

– Не переводи тему! Давай еще немного подумаем об этом. По-моему, это очень даже интересно. Кажется, по одному только ответу на этот вопрос можно понять о человеке абсолютно все.

– Неужели?.. Антоним «преступления» – это «добро». «Добропорядочный гражданин». То есть кто-то вроде меня.

– Не смеши. «Добро» – антоним «зла», а не «преступления».

– Разве «зло» и «преступление» – это разные вещи?

– Думаю, что разные. Понятия добра и зла – это выдумка человека. Всего лишь слова морали, которые люди сами придумали.

– Глупости. Значит, все-таки правильный ответ – «Бог»? Бог, Бог… Если все свалить на Бога, не ошибешься. Я проголодался.

– Внизу Ёси-тян сейчас готовит бобы.

– Вот как? Спасибо. Обожаю их, – сказал он и, положив руки под голову, лег на пол.

– Похоже, тебя вовсе не интересует, что такое преступление.

– Еще бы! Я ведь не преступник, как ты. Да, я могу повеселиться, погулять и пораспутничать, но я женщин не убиваю и не граблю!

Где-то в глубине сердца поднимался слабый, но отчаянный голос протеста: «Я не убивал. Не грабил». Но тут же привычка считать себя злом взяла верх.

Я совсем не умею спорить с кем-либо, глядя ему прямо в лицо. С каждой минутой я все больше мрачнел от сильного воздействия крепкого алкоголя и, не сумев сдержаться, пробормотал себе под нос:

– Преступление – это не только то, за что сажают в тюрьму. Если бы мы знали, что противоположно «преступлению», может быть, тогда и поняли бы его сущность и истинную природу… «Бог»… «спасение»… «любовь»… «свет»… Но у «Бога» есть антоним – «Сатана». У «спасения» – «страдание». У «любви» – «ненависть». У «света» – «тьма». У «добра» – «зло». «Преступление» и «молитва», «преступление» – «раскаяние», «преступление» – «исповедь», «преступление» и… Хотя нет… Это же все синонимы. Какой же тогда антоним?

– «Преступление»… Знаешь, что еще заканчивается на «-ение»? «Угощение»! Есть хочу. Принеси чего-нибудь перекусить.

– Может, сам пойдешь и возьмешь?! – Слова вырвались у меня с такой яростью, что, кажется, впервые в жизни я закричал так громко.

– Ладно, тогда я спущусь вниз и вместе с Ёси-тян совершу преступление. Лучше показать это на практике, чем спорить. «Преступление» – «угощение»!.. «Угощение»… Значит, «бобы»!.. – Он был пьян до такой степени, что еле выговаривал слова.

– Делай что хочешь! Только проваливай отсюда!

– «Преступление» и «угощение». «Угощение» и «бобы»… Хотя нет, это, наверное, синонимы.

Бормоча всякую чепуху, он поднялся с пола.

Преступление и наказание. Достоевский. В уголке сознания мелькнула, поразив меня, одна мысль. А что, если тот самый Достоевский считал «преступление» и «наказание» вовсе не синонимами, а именно антонимами? «Преступление» и «наказание» – абсолютно несовместимые понятия, как масло и вода, лед и уголь. Если Достоевский видел в преступлении и наказании антонимы, тогда… Кажется, я начинаю понимать хаотичные размышления Достоевского? Хотя нет, я все еще не прозрел.

Мысли крутились в моей голове, как вдруг я услышал голос Хорики:

– Ха, вот это бобы… Иди сюда!

Его голос и цвет лица изменились. Буквально только что он, пошатываясь, спустился вниз, но не успел я опомниться, как уже вернулся обратно.

– Что там?

Меня охватило странное напряжение. Мы вместе спустились с крыши на второй этаж и не успели пройти дальше на первый, к моей комнате, как вдруг Хорики меня остановил:

– Смотри! – тихо сказал он, указывая куда-то пальцем.

Через открытую форточку над дверью было видно, что происходит внутри: при включенном свете в комнате находились двое… животных.

Голова закружилась. Я пошатывался и только повторял про себя, тяжело и неровно дыша: «И это тоже – человеческий облик. Вот каковы люди. Нечему удивляться…» Я просто застыл на лестнице, не в силах сдвинуться с места, и даже не подумал о том, чтобы спасти Ёси-тян.

Хорики громко откашлялся. А я бросился наверх, на крышу, рухнул на пол и уставился в ночное летнее небо, полное дождевых туч. И чувство, что тогда обрушилось на меня, было не гневом, не отвращением и даже не печалью. Это был первобытный, всепоглощающий ужас – такой, что не выразить словами. Не тот страх, что возникает при виде привидения на кладбище, а древний, сакральный ужас, который могли испытать наши предки, неожиданно столкнувшись в священной роще с синтоистским божеством в белоснежных одеяниях.

Я утратил всякую уверенность в себе, все глубже погружаясь в сомнения и недоверие к людям. Надежда, радость, сочувствие – все это ушло безвозвратно.

Это определило мою судьбу.

Будто кто-то рассек мне лоб меж бровей – и с тех пор эта рана начинала ныть каждый раз, когда я приближался хоть к кому-то.

– Сочувствую, конечно… но, надеюсь, теперь ты усвоил урок. Я больше сюда не приду. Это место – настоящий ад… Но ты должен простить Ёси-тян. Ты ведь и сам, по сути, не лучше. Прощай.

Хорики не был тем человеком, который задерживается в неловкой ситуации.

Я поднялся, сел на пол, налил себе крепкого алкоголя и начал пить. А потом зарыдал – громко, в голос. Слезам не было конца и края.

Не успел я опомниться, как за спиной возникла Ёси-тян. В руках у нее было блюдо, полное вареных бобов, и она смотрела на меня растерянно, будто сама не понимала, зачем пришла.

– Он сказал… он сказал, что ничего мне не сделает…

– Ладно. Молчи. Ты просто не знала, кому можно доверять. Садись. Давай поедим бобов.

Мы сели рядом и стали есть.

Ах, неужели доверие – тоже преступление?

Человек, который изнасиловал Ёси-тян, был необразованным, низкорослым коротышкой лет 30. Он уже бывал у нас дома раньше – приходил заказывать у меня комиксы. Платил сущие копейки, делая вид, будто безумно щедр.

Тот торговец, конечно, больше не появлялся.

Но по какой-то непонятной причине я ненавидел не его. Нет. Больше всего я ненавидел Хорики – за то, что, увидев все первым, он не откашлялся, не окликнул их, а просто молча вернулся на крышу и сказал мне спуститься. В бессонные ночи эта ненависть вспыхивала во мне – жарко, мучительно, заставляя меня стонать от тяжести в груди.

Прощать или не прощать – это уже не имело смысла.

Ёси-тян обладала даром доверия к людям. Она просто не умела никого подозревать. И именно это обрекло ее на страдания.

Я вопрошаю Бога: неужели доверие – это преступление?!

Мою жизнь сделало невыносимой не то, что осквернили Ёси-тян, а то, что это сделали с ее доверием.

Для меня, человека отвратительно робкого, вечно озирающегося, вглядывающегося в чужие лица, давно утратившего способность по-настоящему верить, доверие Ёси-тян было водопадом Аоба – свежим, чистым, светлым. И за одну ночь его воды пожелтели и помутнели. Я заметил, что с той самой ночи она стала настороженно следить за каждым изменением в моем настроении.

Она вздрагивала, когда я ее окликал, и уже не знала, куда деть глаза. Как бы я ни пытался ее рассмешить, как бы ни шутил, она оставалась напряженной и нервной, а вскоре начала говорить со мной чрезмерно вежливо, как с посторонним.

Так неужели получается, что невинная доверчивость и есть источник всех преступлений?

Я перечитал много разных книг про насилие над замужними женщинами. Но ни одного рассказа про столь трагичный случай, что произошел с Ёси-тян, среди них не нашлось. Да и не написали бы о таком в книгах. Наверное, если б между Ёси-тян и тем коротышкой были хоть какие-то чувства, мне, напротив, было бы гораздо легче все это переносить. Но тем летним вечером она просто оказалась слишком доверчивой. Мой голос охрип от горя, виски окрасились сединой – отныне Ёси-тян была обречена жить в постоянной тревоге. В большинстве книг, что я прочитал, уделялось внимание тому, стоит ли мужу простить жене «содеянное». И хотя я не считал это столь важным, но как же повезло тем мужьям, у которых есть право на выбор! Те, кто не в силах забыть измену жены, без лишнего шума разводятся с ней и подыскивают себе новую. Если же этого они сделать не могут, то все-таки принимают случившееся и прощают ее. В любом случае дело можно уладить полюбовно в зависимости от чувств мужа. В общем, я всегда думал, что, хоть измена жены и является большим потрясением для мужа, но именно этот одиночный удар и злость, как естественная реакция на него, помогут справиться с такой бедой. Но в моем случае у мужа нет никакого права: как ни рассуди, именно я виноват в том, что произошло. Я не имею права ни злиться, ни высказывать упреков в сторону жены, которая была изнасилована за обладание редкой добродетелью. К тому же ею была та самая трогательная невинная доверчивость к людям, что так долго восхищала ее мужа.

Неужели невинная доверчивость все же преступна?

Разочаровавшись в своем единственном идеале, на который равнялся, я перестал видеть в чем-либо смысл и ударился в пьянство. С утра напивался дешевым саке, лицо мое стало выглядеть крайне жалко, а зубы испортились, и многие из них повыпадали; манга тоже превратилась во что-то похабное. Хотя нет, скажу прямо: я начал делать копии эротических картинок и продавать их из-под полы. Мне просто нужны были деньги на саке. Когда я смотрел на Ёси-тян, виновато отводившую от меня взгляд, я все думал: эта девушка ведь невероятно доверчива, а вдруг у них с торговцем это было не в первый раз? А может, и с Хорики случалось? Или вообще с кем-нибудь, кого я не знаю? Одни сомнения порождали другие, но решительно поговорить об этом у меня не хватало смелости, и от привычных мук тревоги и страха я напивался саке. В такие моменты пьяный я со страхом все же предпринимал жалкие попытки выпытать что-нибудь у Ёси-тян невнятными вопросами. Тогда я снова надевал маску весельчака, хотя в душе моей надежда сменялась унынием, и покрывал тело Ёси-тян грязными ласками, после чего засыпал как младенец.

Под конец того же года я вернулся домой пьяный в стельку поздно ночью и прошел на кухню развести себе подслащенной воды (Ёси-тян, казалось, уже спала). Открыв сахарницу, я не нашел там того, что хотел, но обнаружил черную вытянутую коробочку. Я достал ее, увидел приклеенную этикетку и удивился. Больше ее половины было содрано ногтями, но надпись с латинскими буквами уцелела и отчетливо читалась: DIAL.

DIAL – снотворное. В то время я пил исключительно саке, снотворное не употреблял. Но поскольку у меня развилась уже хроническая бессонница, большинство препаратов были мне знакомы. В одной такой коробочке, должно быть, содержалась смертельная доза препарата и даже больше. Он еще был новый, но его определенно припрятали здесь без этикетки на всякий случай. Бедняга не знала латинских букв и наивно полагала, что, если отдерет японскую надпись, никто ничего не поймет. (Ты не виновата, Ёси-тян!)

Стараясь не шуметь, я не спеша налил себе воды, тихонько вскрыл пачку и закинул все содержимое в рот. Спокойно осушив стакан, я выключил свет и лег в постель.

На трое суток я будто покинул этот мир. Доктор, видимо, думал, что я просто перепутал дозу, и повременил сообщить о случившемся в полицию (за что я ему очень благодарен). Мне рассказали, что, когда я начал приходить в себя, первое, что я пробормотал, было слово «домой». Я и сам не знаю, о каком доме говорил, но все же горько плакал, произнося это слово.

Постепенно туман перед моими глазами рассеялся, и я увидел ужасно мрачное лицо Камбалы, сидящего у изголовья кровати.

– В прошлый раз он тоже сделал это под конец года, когда у нас обоих голова шла кругом от количества дел. Он постоянно выбирает это время. Просто невыносимо! – подала голос хозяйка бара в Кебаси, которая тоже была тут.

– Госпожа, – позвал я ее.

– А?.. Что, оклемался? – спросила она с улыбкой, прижавшись своим лицом к моей щеке. Слезы у меня потекли ручьем.

– Заберите меня от Ёси-тян.

Такого я сам от себя не ожидал.

Хозяйка бара выпрямилась и еле слышно вздохнула.

Тогда я обмолвился (не знаю, что это было: случайная шутка или глупость):

– Хочу туда, где не будет женщин.

Сначала громко загоготал Камбала, вслед за ним захихикала и госпожа. Я же, плача, покраснел от стыда и тоже скривил лицо в улыбке.

– Вот так-то лучше, – говорил Камбала, продолжая, как всегда, беспардонно смеяться, – тебе бы пошло на пользу пожить без женщин. А то там, где они есть, – все у тебя идет не так. А вот побыть там, где их нет, – хорошая идея!

Место, где нет женщин… Кто же знал, что мое глупое желание впоследствии исполнится самым извращенным образом.

Ёси-тян считала, что я отравился за ее грехи вместо нее, и теперь пуще прежнего относилась ко мне с опаской: не улыбалась, как бы я ни шутил, и вообще почти не разговаривала со мной. Обстановка в доме стала удручающей, и находиться там было невозможно. Поэтому я невольно начал сбегать из дома и, как раньше, хлестать дешевое саке. Но после того случая со снотворным я заметно исхудал, ноги и руки мои стали вялыми, и рисовать мангу мне стало в тягость. Камбала навещал меня в больнице и однажды дал денег. Преподнес он их как личный подарок из своего кармана, но оказалось, что это был гостинец от моих братьев из отцовского дома (К этому моменту, в отличие от того дня, когда я сбежал из дома Камбалы, я уже мог, хотя и смутно, распознавать его хитрую игру, поэтому я, как будто ничего не заметив, покорно поблагодарил Камбалу за деньги. Но меня все мучила мысль, зачем такие, как он, проворачивают столь сложные махинации?) На эти деньги в одиночку я съездил на горячие источники в Минамиидзу, однако неспешные прогулки совсем не отвечали моим интересам. Вспоминая о Ёси-тян, я впадал в бесконечное уныние, и мое душевное состояние было очень далеко от того, чтобы в полном спокойствии наслаждаться видом гор из комнаты в гостинице. Я не переодевался в ватное кимоно и не окунался в горячую воду, и если ненадолго выходил на улицу, то сразу же залетал в противную чайную и заливал одиночество алкоголем. К концу путешествия состояние моего здоровья лишь ухудшилось, и с погубленным телом я вернулся в Токио.

Той ночью в Токио шел снег. Я бродил по Гиндзе, бесконечно напевал себе под нос: «Вдали от родины, вдали…», пиная снег, когда неожиданно закашлялся кровью. Капли попали на снег и, если приглядеться, стали напоминать флаг родины. Набрав в руки чистого снега, я вытер лицо и заплакал.

Куда ведет эта дорога?

Куда ведет эта дорога?

Вдалеке мне послышалось пение, девичий несчастный голосок. Несчастье. Многие люди несчастны. Нет, не так. Не будет преувеличением сказать, что все люди по-своему несчастны. Но, несмотря на свое горе, они противостоят ему, идут против общества, находя тех, кто посмотрит на них с жалостью, даже, может быть, посочувствуют. Но для меня такое невозможно. Свое несчастье я сотворил сам, и все попытки исправить что-либо – тщетны. Если же я попробую выступить против, что-то сказать, то не только Камбала, но и все общество скажет, что я не имею права так говорить. Возможно, я эгоист, либо же, наоборот, жалкий слабак, сам не понимаю. Зато я знаю точно, что мое существование – один сплошной грех, и я ничего не могу с этим поделать.

Подумав, что нужно взять лекарств, я встал и отправился в ближайшую аптеку. Когда я вошел, хозяйка заметила меня и тут же выпрямилась, замерла с широко раскрытыми глазами. В ее взгляде не было ни шока, ни отвращения, горела лишь просьба о помощи. Ах, как она была несчастна. Такая же, как и я, мне показалось, будто мы понимали друг друга. Хозяйка с трудом встала, опираясь на костыли. Сдержав порыв подбежать и помочь, я смотрел на нее, пытаясь не заплакать. Сама же хозяйка уже была вся в слезах.

Второпях я вышел из аптеки, не сказав ни слова. Запинаясь, вернулся домой, где Ёси-тян вскипятила мне немного соленой воды, после чего я сразу же уснул. Следующий день я тоже провел в постели и солгал Ёси-тян, что слегка простыл, умолчав, что кашлял кровью. Вечером, сгорая от беспокойства за самого себя, я отправился в аптеку, где с улыбкой честно рассказал о том, что со мной происходит, о самочувствии и что мне нужен ее совет.

– Вам стоит перестать пить.

Все же было у нас что-то общее, родное.

– Я, наверное, уже алкоголик. Даже сейчас хочу выпить.

– Даже не думайте. Мой покойный муж – туберкулезом болел – твердил, что алкоголь против болезни поможет. В конце концов спился.

– Мне тревожно, страшно… Я не могу бросить.

– Я дам вам лекарств. Только не пейте больше.

Хозяйка, постукивая костылем, подходила то к ящику, то к шкафу, подбирая мне лекарства. (Сама она вдова, сын учился на врача в Тибе, но вскоре, как и отец, был госпитализирован с таким же диагнозом. Она живет с парализованным свекром, и у самой из-за полиомиелита в пятилетнем возрасте одна из ног отнялась.)

Это для кроветворения.

Здесь витаминные инъекции. Вот шприц.

Тут таблетки кальция. Еще препараты с диастазой, а то желудок не выдержит.

Она с заботой объяснила мне, для чего каждое из пяти или шести лекарств, которые она мне подала. От ее доброты мне стало плохо. После этого она протянула мне аккуратно завернутую в бумагу коробку, сказав, чтобы я использовал это только тогда, когда желание выпить будет невыносимым.

Морфий.

По словам хозяйки, морфий менее вреден, чем алкоголь, и я верил в это сам, учитывая, что ненавидел быть пьяным и чувствовал себя отвратительно. Я обрадовался, что смог сбежать из-под демонического влияния, и вколол себе морфий. Тревожность, злость, зажатость – все они исчезли, я почувствовал радость и уверенность, мог беседовать на любую тему. Инъекции помогали забыть, что у меня проблемы со здоровьем, и я с новыми силами приступил к рисованию карикатур, иногда придумывая такие странные и необычные сюжеты, что сам невольно смеялся.

Сначала была одна инъекция в день. Потом две, затем четыре – без них я не мог работать.

– Нельзя так. Вы скоро себе зависимость заработаете.

Хозяйка это проговорила, и я почувствовал себя наркоманом со стажем. (К сожалению, я легко поддавался влиянию. Если мне кто-нибудь скажет, что эти деньги тратить нельзя, я сделаю с точностью до наоборот. Ведь люди уже ожидали, что я их потрачу. И я их не разочаровывал – спускал все подчистую.) Чтобы хоть как-то избавиться от тревоги, я стал принимать больше морфия.

– Пожалуйста! Еще одну упаковку. В конце месяца заплачу, клянусь!

– Тут не в деньгах дело. Если полиция явится с проверкой…

Да уж, меня всегда окружали подозрительные личности.

– С полицией я разберусь. Хозяйка, прошу! А я вас поцелую.

Она покраснела, и я решил воспользоваться моментом.

– Без лекарства даже работать нормально не могу. Оно как тонизирующее.

– Может, тогда лучше попробовать гормональные инъекции?

– Это не то. Тут либо лекарство, либо алкоголь, понимаете.

– Нет, никакого алкоголя.

– Вот и я об этом! Я вот когда лекарство принимать начал – вообще к алкоголю не прикасался. Да и настроение улучшилось. Думаю, вот пить бросил, здоровье поправлю, буду учиться и картины рисовать, а не эти нелепые карикатуры. Это важный шаг для меня. Прошу, дайте лекарство, а я вас поцелую.

Хозяйка на это рассмеялась.

– Ладно, так уж и быть. Только осторожнее.

Перебирая костылями, она подошла к ящику, доставая лекарство.

– Всю упаковку дать не могу, а то сразу используешь. Только половину.

– Жаль… Ну, ничего не поделаешь.

Я вернулся домой и сразу сделал себе укол.

– Не больно?

Нервничая, спросила Ёси-тян.

Больно. Но ради работы надо терпеть. Кажется, я сейчас выгляжу уже получше, нет? Ну, за работу! – воодушевленно проговорил я.

Поздно ночью я вернулся в аптеку. Хозяйка вышла в ночной сорочке, гремя костылями. Я быстро ее обнял и поцеловал, делая вид, что чуть ли не захлебываюсь слезами.

Она без слов протянула мне упаковку.

Когда до меня наконец дошло, что таблетки это то же самое, что и сётю[14], только в другом виде, было уже поздно. Апогей моего бесстыдства. Ради еще одной дозы я копировал и продавал эротические рисунки, а с хозяйкой аптеки вступил в отвратительную связь.

Я отчаянно твердил себе: «Хочу умереть. Лучше бы уж умереть. Время не повернуть вспять, что бы я ни делал, что бы ни предпринял – все обернется лишь провалом. Только приумножу позор. Мечты о чем-то вроде поездки на велосипеде к водопаду, окруженному свежей листвой, не для такого, как я. На мои грехи ложатся еще более жалкие, мерзкие проступки, и все это только усиливает мучения, делает их невыносимыми. Хочу умереть. Нет, я должен умереть. То, что я жив, – уже грех». Но в итоге все, что оставалось, – метаться в полубезумном состоянии между квартирой и аптекой.

Сколько бы я ни работал, вместе с этим росла и доза лекарств, и теперь долг за них вырос в огромную сумму. Аптекарша, завидев мое лицо, уже не могла сдерживать слезы. И сам я тоже плакал.

Ад.

Я решил написать длинное письмо отцу и во всем ему признаться (за исключением отношений с женщинами) – поступок, равносильный уверованию в Бога. Это был мой последний способ вырваться из этого ада. В противном случае оставалось только одно – повеситься. Однако в результате все стало только хуже: ответа не было. Ожидание и тревога только усилили мою одержимость, и я в отчаянии снова увеличил дозу препарата.

Однажды я окончательно решился ночью вколоть 10 ампул сразу, а затем броситься в реку. Но днем того же дня ко мне вдруг явился Камбала и привел с собой Хорики, который будто бы своим дьявольским чутьем унюхал мое решение.

– Говорят, ты харкал кровью, да?

Хорики сел передо мной, скрестив ноги, и сказал это с такой нежной улыбкой, какой я никогда прежде у него не видел. Эта теплая улыбка была для меня благословением. Я не смог сдержаться, отвернулся и заплакал. И только одной этой нежной улыбкой он меня полностью сокрушил и уничтожил.

Меня посадили в автомобиль. Камбала тихим голосом (таким спокойным и мягким, что его хотелось бы назвать даже милосердным) сообщил мне, что меня отправят в больницу и что я должен положиться на них. Всхлипывая, я следовал за ними, беспрекословно принимая все, что они говорили, будто во мне не осталось ни воли, ни способности принимать самостоятельные решения. Мы вчетвером – с нами еще была Ёси-тян – ехали в машине довольно долго, и когда уже начинало смеркаться, наконец прибыли к большой больнице, расположенной в лесу.

Я продолжал думать, что это санаторий.

Меня осмотрел молодой врач, манера общения которого была необычайно деликатной и подчеркнуто вежливой. Затем он слегка улыбнулся, будто стесняясь, и сказал:

– Побудьте здесь немного, отдохните и восстановите силы.

Камбала, Хорики и Ёси-тян собрались уходить, оставив меня одного.

Ёси-тян перед уходом передала мне сверток со сменной одеждой внутри, а потом молча достала шприц и остатки того самого «лекарства» из своего широкого пояса. Может, она все еще думала, что это всего лишь какой-то стимулирующий препарат?..

– Нет, больше не нужно.

Уникальный случай. Это был единственный раз в моей жизни, когда я отказался от предложенного мне препарата. Мое несчастье заключалось в неспособности говорить «нет». Я всегда жил в страхе, что если откажусь, то и между мной и другим человеком, да и внутри меня самого, неизбежно разверзнется пропасть, холодная и непреодолимая. Но в этот раз я так просто, так естественно отказался от морфия, который еще недавно отчаянно искал. Может быть, это стало возможным потому, что меня поразила своим ангельским неведением Ёси-тян? Может, именно в тот миг я перестал быть наркоманом?

Однако вскоре тот молодой врач с застенчивой улыбкой проводил меня в одно из отделений. Дверь за мной захлопнулась с лязгом замка.

Я находился в психиатрической больнице.

Мои бессвязные бредни под действием снотворного о том, что я хочу попасть туда, где нет женщин, странным образом стали реальностью. Все безумцы в моем отделении были мужчинами, и даже персонал состоял исключительно из мужчин. Ни одной женщины.

Теперь я уже не просто преступник. Я – сумасшедший. Но нет, я вовсе им не был. Ни на одно мгновение я не терял рассудка. Хотя… Разве не так говорит каждый безумец, пытаясь доказать обратное? Выходит, те, кто попал в психушку, – сумасшедшие, а те, кого сюда не забрали, – нормальные?

Вопрошаю Бога: грех ли не оказывать сопротивления?

Я заплакал от той необыкновенно прекрасной улыбки Хорики, и, забыв о сопротивлении, покорно сел в машину. Так меня и привезли сюда. И теперь я признан сумасшедшим.

Даже если я выйду отсюда, меня все равно заклеймят сумасшедшим. Нет, не просто сумасшедшим – неполноценным.

Без права называться человеком.

Я уже не человек.

Я попал сюда в начале лета. Сквозь железные решетки на окнах было видно, как в маленьком пруду на территории больницы распускались алые кувшинки.

Через три месяца, когда в саду зацвели космеи, совершенно неожиданно за мной приехал старший брат вместе с Камбалой. Тогда я узнал, что в конце прошлого месяца от язвы желудка умер отец.

– Мы больше не станем ничего спрашивать о твоем прошлом и позаботимся о тебе. Делать ничего не нужно, – сказал он в своей обычной, напряженно-серьезной манере. – Конечно, ты, наверное, привязан к этому месту, но тебе стоит покинуть Токио и продолжить лечение в деревне. Тем более всем тем, что ты натворил, уже занялся Сибута, так что об этом можешь не беспокоиться.

После этих слов перед глазами всплыли родные горы и реки. Я едва заметно кивнул.

И вправду «неполноценный человек».

Известие о смерти отца опустошило меня. Его больше нет в живых. Его родной и в то же время страшный образ, который ни на миг не покидал мое сердце, – исчез. Я почувствовал себя так, будто сосуд, в котором копилась вся моя боль, все мои страдания, вдруг опустел. Я даже подумал, может, корень всей моей боли был в отце? Все как будто потеряло смысл. Я утратил даже способность страдать.

Мой старший брат сдержал обещание. Он точно исполнил все, о чем говорил. На юге моего родного города, в четырех или пяти часах езды на поезде, находился теплый прибрежный курорт – редкость для северо-востока Японии. Там, на окраине одной деревни, он купил для меня дом – старую, почти развалившуюся хижину с пятью комнатами: ободранные стены, прогнившие от времени и насекомых балки, все в таком состоянии, что никакому ремонту уже не поддавалось. Вместе с этим домом он приставил ко мне служанку – безобразную женщину лет под 60 с ярко-рыжими волосами.

Так прошли три с лишним года. За это время я успел несколько раз вступить в близость со старой служанкой по имени Тэцу, и порой у нас бывали «супружеские» ссоры. Болезнь легких то отступала, то возвращалась; я то худел, то набирал вес, иногда харкал кровью.

Вчера я попросил Тэцу сходить в деревенскую аптеку купить снотворное. Она вернулась с коробкой, по виду отличающейся от обычной, к которой я привык, но я не придал этому значения. На ночь выпил 10 таблеток, как обычно, но сон так и не пришел. Это показалось мне странным. Вскоре после этого желудок подал сигнал тревоги, и я поспешил в туалет – у меня случился жуткий понос. Я бегал туда три раза.

Охваченный подозрениями, я повнимательнее присмотрелся к коробке с лекарством – это оказалось не снотворное «Карумотин», а «Хэномотин» – слабительное.

Я лег на спину, положив грелку с горячей водой на живот, и хотел было отчитать Тэцу за эту шалость, но только засмеялся. «Неполноценный» – будто слово из дешевой комедии. Хочешь уснуть – принимаешь слабительное. Вот уж действительно комедия!

Теперь у меня больше нет ни счастья, ни несчастья.

Все проходит.

Это единственная истина, хоть немного похожая на правду, в этом мире, где люди живут в агонии и муках.

Все проходит.

В этом году мне исполнится 28. Но из-за седины, которой стало заметно больше, почти все думают, что мне за 40.

Конец Третьей тетради.