Даже тогда, в 2022 году, ее сложно было назвать ребенком: Влада, по сути, с самых первых дней работала… военным корреспондентом.

До начала специальной военной операции она была обычной девчонкой, даже не помышлявшей о карьере журналиста, но начался февраль 2022 года: в Херсон вошли российские войска.

Влада вспоминала, что первые две недели очень боялась всего. Любого звука. Она постоянно сидела с родными на кухне, а на столе стояли валерьянка, корвалол и еще какие-то таблетки от сердца. Она сидела, вздрагивая от любого шороха. В подвал они с семьей не спускались, надеясь, что все плохое обойдет стороной и все будет хорошо.

Влада: «Максимум, который у нас был, – мы собрали все подушки и одеяла; набрали еду, которая не портится, воду, животных также в коридор вынесли и сидели там несколько дней, пережидали все, со страхом выйти на улицу. Но потом, когда как-то все более-менее успокоилось и наши войска зашли в город и освободили его, стало намного проще, не было взрывов около Антоновского моста, и стало достаточно тихо. Нас также охраняла ПВО. Мы начали потихоньку выходить: продуктов практически нигде не было, просто все бегали.

Недавно я обсуждала это с мамой:

– Не представляю, как ты сварила макароны сестре!

– А я не представляю, если бы не было продуктов, и ребенок попросил бы: “Мам, а есть еще?”, и как я ей скажу, что нет еще еды».

Я с ней познакомился в июне, когда в Херсоне уже нарисовался прообраз телерадиокомпании, и увидел девчонку 15 с половиной лет, которая активно тусовалась в редакции (будущей, только создающейся!) и с удовольствием во все погружалась.

Меня это заинтересовало. Почему? Почему телевидение? А еще, наверное, должно было быть страшно работать на телевидении, или, наоборот, из-за возраста: «А я не боюсь, давайте мне микрофон, я поеду снимать сюжеты».

Только спустя год Влада мне ответила на этот вопрос.

Влада: «Мне не было страшно, я хотела быть ведущей молодежных программ. Когда мне сказали, ты хочешь быть ведущей телевидения или радио, я, не раздумывая, поняла, что я хочу быть именно на телевидении, рассказывать на языке молодежи о событиях, происходящих в городе. У меня тогда настолько горели глаза: я так хотела рассказать и показать, самое главное, правду, которой не хватало. Знаете, мне звонили мои друзья и говорили: “А вас же там убивают!” Именно для таких людей я и хотела показывать, как все на самом деле происходит. Это была основная цель, с которой я пришла».

О том, в каких условиях идет работа на информационном фронте и чего стоит каждый новостной сюжет, Влада знала не понаслышке – с погибшим Олегом Клоковым они мечтали сделать программу для молодежи на телеканале.

Влада: «Молодежь не очень смотрит телевизор. Этой передачей мы хотели вернуть доверие и интерес молодых людей к телевидению. Очень важно, чтобы люди не слушали военную пропаганду, а понимали и осознавали реальность».

На одной из позиций ей удалось встретиться с легендой специальной военной операции на Донбассе Павлом Масовым с позывным «Коловрат». Она спросила его, что чувствовал человек, когда к нему подошли дети:

– Ну, во-первых, у меня есть свои дети, и подошли дети из Мариуполя, возраста моих детей, и задали вопрос: «Вы нас не убьете?», в этот момент я тут же представил своих сына и дочь, что они оказались в такой ситуации. Всех детей я успокоил: «Ребята, сейчас мы вас накормим, одежду дадим, войны больше не будет, мы сейчас все построим, все будет в порядке!» Весь мир должен знать, что российские воины, как нас там сейчас пытаются представить, орками, еще там как-то, в 2014 году получили гордое звание «Вежливые люди» и вежливыми людьми останемся.

Вернусь к Владе. Корреспондент – это тот человек, который постоянно находится в кадре. Первый шаг мужества – просто заявить о желании работать в СМИ новых регионов. Большинство журналистов прошли через информационный террор. Им угрожали, их запугивали. Многие вынуждены были брать псевдонимы и меняли голос при озвучке своих сюжетов. Другие спасались тем, что переезжали жить в места, о существовании которых никто не знал; проще говоря, меняли адреса.

Но, сознавая возможные риски, Влада все равно выбрала данный путь.

Мужественно и отважно она выполняла свою работу. Фактически три месяца она работала корреспондентом, каждый день была в кадре, выходила в эфир как «Влада Андреева». Все это было большим мужеством: не скрывать своего лица, несмотря на то, что ей писали угрозы.

Влада: «Вначале я переживала. Я помню, как только мои соцсети разлетелись по всем пабликам, я ночью сидела в телефоне: мне приходили угрозы от каких-то непонятных людей, что они меня найдут, убьют мою семью, зарежут. Я была настолько в шоке, что некоторое время пришлось жить вне дома».

Дело в том, что в укропабликах были выложены не только ссылки на соцсети Влады, но и данные ее родителей, адрес, телефон. А далее следовал призыв ко всем лицам, видевшим пост, подключаться к кампании травли, но и этим дело не ограничилось: Владу внесли на знаменитый укрофашистский сайт «Миротворец», несмотря на то, что она еще не достигла совершеннолетия.

Выходили публикации в укроСМИ с разными заголовками типа: «Ведущая херсонской телекомпании “Таврия” Влада не выходит из дома без охраны». После первого эфира начали поступать угрозы от украинских боевиков: «Видела, как люди в машинах взрываются? Время пошло. Тик-так, тик-так».

Влада: «Мне стало в этот момент очень страшно, правда, потому что я думала, о'кей, угрозы угрозами, но они меня не найдут. А когда я вижу, что у людей есть мой адрес, мне реально стало страшно, и я начала беспокоиться не так за себя, как за родных».

Но отказываться от карьеры телеведущей Влада не собиралась, а ее безопасностью занимались и все мы, и чуть позже – наши российские спецслужбы.

Одним из самых запоминающихся событий в ее жизни стал авто- и мотопробег по Херсону, где она ехала в главной машине.

Влада: «Я помню, как в День российского флага, 22 августа, был авто-, мотопробег по Херсону. Мы ехали, я ехала в главной машине. Развевались российские флаги. У меня есть очень много видео, где российские флаги развеваются. Меня настолько гордость переполняла, что я была вне себя от счастья. Когда ты едешь по городу, а я еще вылезла из окна, сидела на двери и снимала, как это происходит. И когда я вижу, сколько людей нас поддерживают, мы едем по городу, нам свистят, нам машут дети, люди с флагами ходят, размахивают ими. Это было настолько вдохновляюще, что я поняла, ради чего я вообще рискую собой, из-за чего я пришла на телевидение и ради чего я терпела все эти угрозы».

Одним из самых тяжелых моментов в ее жизни стала эвакуация из Херсона. О событиях на переправе и о том, что там произошло, я рассказываю в этой книге много (фактически это кульминация нашего «Херсона-22»), но давайте посмотрим на происходящее глазами человека, которому в этот день исполнилось 16 лет.

Влада: «Это был мой день рождения, я с самого утра приехала в хорошем настроении на телеканал, в конце дня после съемок принесла торт, только его выношу и сразу же слышу новость о том, что сегодня нам придется уезжать из дома. Мы собрали всех родных, вещи, детей в том числе, и колонной организованно собирались уезжать. Когда мы стояли в очереди, и просто я вижу, ПВО отрабатывает первые несколько ракет. Я еще так смотрю и думаю, так красиво на небе. Я не сразу просто поняла в тот момент, что вообще происходит, думала, это где-то вдалеке, просто сейчас ПВО собьет все ракеты, и все. И Даня Черных, коллега, в этот момент бросает меня между первым и вторым рядом сидений. Я же в тот момент говорю: “Отчего ты меня обнимаешь, не трогай меня”.

А потом оказалось, что он меня просто спас, собой, он меня накрыл своим телом, вытащил из машины, положил на обочину куда-то, в кусты, в яму, и накрыл собой. С ним все хорошо, он реально молодец. И он помогал всем нашим коллегам, которые также были ранены. Я не знаю, что еще сказать».

Стоит отметить, что Влада все время сбегала из больницы, считая, что у нее нет времени там лежать.

Влада: «Вот правда. Я когда смотрю, что вы рассказываете о том, что происходит в новых регионах, я понимаю, что тоже хочу рассказывать, я тоже хочу показывать. И у меня нет времени лежать в больнице. Вот именно поэтому, собственно, я и со всех больниц старалась выписаться поскорее. Мне в Симферополе сказали: “Господи, иди уже!” Потом пришлось еще немножечко долечиться. Боевой настрой у меня был всегда, есть и будет, и ничто его никогда не сломает. Это то, к чему я буду всегда стремиться – развиваться и никогда не останавливаться. Ничто не сможет меня сломить. Так и у всех моих коллег – мы все готовы продолжать свою деятельность и говорить только правду».

8 марта 2023 года она в Кремле получила орден Мужества из рук президента нашей страны: «С самого утра я проснулась с осознанием того, что сейчас мне нужно собраться с мыслями, да и в принципе собраться. Я не могла поверить в то, что я встречу такого большого человека, человека с большой буквы.

Вышел Владимир Владимирович, я сразу сжалась, просто сидела, сжимая руками стульчик. Он вышел, сказал свое вступительное слово, и потом у каждого из нас была возможность произнести ответную речь, поблагодарить его. Когда я получила награду, у меня просто тряслись руки. Когда он повесил мне орден, я чуть не расплакалась, я боялась, что забуду все слова в мире, не смогу вообще ничего сказать, но все-таки я собралась с мыслями и сказала ему очень важные вещи.

Дальше встреча была уже неформальной, у всех награжденных был разговор с ним без камер. Я поблагодарила за то, что теперь у детей в новых регионах есть возможность на лучшее будущее. Он спросил, как мое здоровье, погрозил пальцем и сказал, чтобы я следила за ним, что такое ранение нельзя просто так оставлять, спускать с рук. После всех мероприятий Владимир Владимирович помог мне с больницей, организовал прием у врача. И исполнил свое обещание: навел справки о моем лечении».

Мужеству и самоотдаче Влады Луговской могут позавидовать многие. Я искренне горжусь Владой и желаю ей вырасти в настоящего большого профессионала.

Влада: «Я там, где я должна быть. Я в той стране, где я должна быть. И этот путь был сложным, в некотором смысле страшным. Но я рада, что в определенный переломный момент я не сдалась и продолжила идти дальше, я продолжила этот путь, полюбила Россию. Для меня все это стало простым и понятным, что я хочу здесь дальше развиваться, жить, помогать развитию нашего общества».

* * *

Кстати говоря, у Трофима Татаренкова есть отличный текст про Серафима, с которым он познакомился год спустя в Геническе, – и про НАШУ историю:

«Когда я увидел взрывы перед нашей машиной, это было совсем рядом, метрах в пятнадцати, я правой рукой начал креститься, читать Отче наш, а левой начал снимать. Снимал на автомате, не задумываясь, по сути, о том, что делаю.

Олег, что вел первую машину, а машин было 12, реально спас наши жизни. Он бывший морпех. Увидев взрывы перед своим носом, он не рванул вперед или вбок, а остановился и медленно начал сдавать назад, как будто парковался. Это нас и спасло. За первыми взрывами последовала еще одна серия. “Хаймарсы”, – сказал Олег. Дальше мы на автомате спасали раненых и выводили здоровых. Ракеты перевернули понтонную плиту, и понтоны разъехались. Ехать дальше было невозможно. Справа был разбитый Антоновский мост. Слева Днепр, впереди и за колонной рвались ракеты. Мы с Сан Санычем и Олегом начали выводить людей…»

Я слушал этого скромного, немного замкнутого парня, про таких говорят «вещь в себе», похожего на дьякона из нашего храма Св. Николая в Питере, а он рассказывал это, как бы извиняясь, что совершил невозможное. К тому моменту я уже был знаком с Олегом. Человек с первого взгляда завораживает и пленяет своей мощью и харизмой. Он вез меня от границы с Крымом в Геническ.

Вез так, что многие мастера автогонок позавидуют.

«У нас медленно нельзя», – сказал он мне, и я все понял. С Олегом было все ясно с первого взгляда, он герой по образу. С Сан Санычем, моим старым другом, тоже все ясно давно. Он прошел столько, что не дай Бог никому…

Передо мной стоял кавалер медали «За отвагу» Серафим. Молодой отец. Скромный, как дьякон нашего храма. Вещь в себе. Флегма. Ты никогда не скажешь, что он может встать под огнем и спасать людей. Ты никогда не скажешь, что говоришь с реальным героем нашего времени. Он не хвастался, а скромно стыдился своего подвига, превознося заслуги своих старших товарищей, кавалеров ордена Мужества, ставя их выше себя.

Зато потом Серафим мне взахлеб рассказывал про то, как он нес Казанскую икону Божией Матери. Показывал фото, и у него горели глаза в этот момент. Этот подвиг волновал его гораздо больше, чем тот, под Антоновским мостом. Русский Человек Серафим».

В «день Антоновского моста» его Ольге повезло: она уехала утром из Херсона, поскольку ей нужно было ехать в Москву на молодежный форум, куда я ее вписал как лучшую ученицу.

«Меня спасла судьба и чудо», – скажет потом она.

Давайте для полноты картины я приведу еще воспоминания Серафима, которые он опубликовал в рассказе, вошедшем в литературный сборник авторов из новых субъектов РФ – «Возвращение домой». Назвал романтично – «Исход “Таврии”: переправа».

В общем, давайте просто посмотрим на страшную ситуацию его глазами.

* * *

«…Мы двигались ночью большим караваном. При приближении к Антоновскому мосту у меня возникло странное чувство. Гигантская махина сверкала своими белыми опорами через мглу, а потому возникало ощущение некой призрачности.

В наших машинах были сотрудники херсонской областной телерадиокомпании “Таврия”, а также их семьи: дети, школьники и детсадовцы; родители-пенсионеры. Даже кошки и собаки. Нам нужно было переправиться на другой берег Днепра и покинуть на время Херсон. Мы делали это ради безопасности.

Мы подъехали к понтонной переправе – узкому мосту, наведенному через Днепр, – и продолжили движение вперед. Движение по понтону сопровождалось лязгом металла. Мы двигались уже на определенном удалении от берега, караван оказался над водой на узком мостике, на котором сложно разъехаться и на котором движение только вперед.

Нашу колонну возглавлял Александр Малькевич, а я ехал позади него. Сквозь темноту спереди светились небольшие красные огоньки от его машины.

Кроме лязга металла и звука мотора старой «газели» было подозрительно тихо, мы молчали. Вдруг сердце сжалось – послышались протяжные звуки взлета ракет ПВО. Шли секунды, и наше молчание становилось все более угнетающим.

В небе зазвучали первые взрывы, а мы все так же молча ехали вперед. Мы знали: ракеты врага летят прямо по нам. Я быстро сунул руку в карман и достал елей, который раздобыл на Дальнем Востоке. Я нарисовал им крест на лбу и начал креститься. А взрывы в небе становились все громче.

В какой-то момент взрывы приостановились. Спустя мгновение небо над нами озарилось желтой вспышкой и диким гулом. Призрачный Антоновский мост закрыл нас собой. А осколки снаряда неторопливо стали падать нам на крышу машины, будто бы маленькие ледышки града.

Наше угнетающее молчание становилось все тяжелее. Очередная вспышка. На этот раз она осветила опоры Антоновского моста откуда-то сзади. Возникло чувство, что переправа бесконечна, хотя мы проехали немного.

Спереди произошел мощнейший взрыв, который закрыл своим свечением первую машину и осветил мост. Было непонятно, взорвалась ли головная машина или нет: огня было непомерно много. Вспышка пропала, а на ее месте осталась падающая пятиметровая стена из искр. Молчание прервалось. Командирская машина осталась цела. Перед первым попаданием немного левее понтона еще и длинный светлый предмет молниеносно вонзился в темные воды Днепра.

«Там понтон!.. понтон прыгнул!» – Машина спереди не успела начать сдавать назад, как прогремел второй такой же взрыв, осветивший наш салон. По сторонам стал виден дым благодаря красному свету от впереди идущей машины. Я ощутил ужас. Но столб огня превратился в искры, и машину спереди вновь стало отчетливо видно. Я стал сомневаться в реальности происходящего. Будто все это чья-то злая шутка. Но теперь уже было не до шуток.

Передний автомобиль сдал назад и почти соприкоснулся с нашей почтенной «газелью». Ребята внутри нее были немногословны, но теперь молчать было невозможно. Мы начали сдавать назад, но из-за состояния машины справиться с ней было тяжело. «Стой, стой, стой!» – Мы чуть несколько раз не упали в Днепр, находясь на значимом расстоянии от берега. Старую «газель» постоянно заносило то влево, то вправо. И мы практически не двигались.

Сидеть до рассвета в «газели» было нельзя, а выходить наружу, лишая себя хоть какой-либо защиты, было страшно. Но выйти пришлось.

Мы невольно перекрыли понтонный мост, и командирская машина оказалась заблокирована. Наш водитель посмотрел в окно, в сторону берега, и лицо его, ранее практически нерушимое, еще больше стало выдавать волнение. Он покинул машину. Следом вышли и мы.

Снаружи меня охватил дикий страх. Возникло ощущение, что именно сейчас, вот-вот будет нанесен повторный ракетный удар, чего уж мелочиться – двенадцатью ракетами.

Машина, в которой ехал Александр Малькевич, из-за «газели» выехать не могла. Но она была цела. Двери командирской машины стали открываться, и от этого стало чуточку легче.

Понтон спереди был разрушен. Было очень темно, но на берегу мерцали огни фар. Мы все молчали. При приближении к берегу слышалась суета и крики. Мы еще не понимали, что уцелели только первые 2 из 12 машин, те, в которых ехали мы.

Рядом с берегом на понтоне стоял одинокий автомобиль. Стекла выбиты, а колеса спущены. Виднелись черные точки – дырки от осколков. У машины кто-то стоял и пытался помочь водителю. В темноте было непонятно, кто это. Суета на берегу становилась все громче, и я пошел туда.

На спуске с понтона я заметил отброшенную взрывной волной машину – одна сторона висела на понтоне, а другая «пряталась» в кустах. Стало ясно, что рядом с въезжающими на понтон машинами взорвалась ракета. Автомобили стояли в куче, рядом с кустами лежал и издавал последние звуки мужчина, только позже я понял, что это Олег, с которым мы делали “Херсонскую правду” – я увидел его последние мгновения.

У другой машины лежал истекающий кровью оператор. Кровь лилась из головы и изо рта. Захотелось как-то помочь, но как – было непонятно.

К воде шла плачущая Влада, шестнадцатилетняя девочка-корреспондент. На ее белой кофте виднелись два красных пятна. Позади нее у машины лежал мертвый человек. С ней были ее мама, а также сестра-детсадовец.

Трупов и раненых было больше, чем медиков. Состояние всеобщего хаоса и пессимизма нарастало, вдобавок часть людей ушла под Антоновский мост – опасались повторного удара.

Я вернулся к Александру Малькевичу.

Мы решили, что раненых нужно срочно доставить в больницы – и было понятно, что это можно сделать только на его машине.

Пришлось найти «газелиста», взять у него ключи и вызволять головную машину. У нас получилось, и мы принялись развозить раненых по ночному Херсону. Первой мы взяли шестнадцатилетнюю Владу и ее семью.

В этот день у Влады было два дня рождения (первый мы всей телерадиокомпанией отмечали днем в студии).

Содрогающаяся от боли и истекающая кровью шестнадцатилетняя девочка старалась улыбаться, но лицо неминуемо морщилось… рядом в сильнейшем потрясении были ее мать и маленькая сестра.

Мы посадили их к себе, и машина тут же поехала в Херсон, который не спешил нас отпускать.

Мы подъехали к больнице, и я выбежал к двери приемного покоя. Дверь была закрыта, в окнах не было света. Я начал сильно стучать. Никто не понял, как же так, что больница закрыта, и мы уже хотели ехать в другое место, как нам открыл дежурный доктор и спросил, что случилось. «Ранен ребенок после ракетного удара», – сказал я врачу. Он, нисколько не удивившись, спросил: «Она ходит?»

Влада, будучи раненым бойцом информационного фронта, сама дошла до врачебного кабинета. «Два осколочных ранения в грудную клетку», – от этих слов ее мама содрогнулась, а младшая сестра вопросительно посмотрела на мать, медики в регистратуре застенчиво смотрели в пол…

Наша командирская машина привезла очередного раненого сотрудника в больницу. Ею оказалась женщина, получившая ранения в голову. Ее начали осматривать и обрабатывать раны, но сказали, что нужно везти в неврологию, а доктор по этой специализации, который дежурит в комендантский час, чуть ли не один в городе. Параллельно этому «Скорая помощь» привозила других наших раненых.

В регистратуре стояла радиоведущая Алина с осколками в руках и ноге и тихо сказала: там Влад… в кабинете мы увидели ложащегося на кушетку оператора Влада. У него было внутреннее кровотечение от ранения в живот. В другом кабинете был наш системный администратор Дима. Врач слушал его дыхание, осколки американских ракет пробили ему легкое.

Мы узнали, куда начали доставлять других наших раненых, и отправились их проведать. Двигаясь на машине по ночному Херсону, мы долго не могли найти вход у больницы. Но маяком послужила разбитая машина без стекол. Раненый оператор Сергей как-то доехал на машине, принявшей шквал американских осколков, до больницы, в которой находилась его жена Юля. К сожалению, она тоже не избежала попаданий западной стали.

Поездив еще по городу и проведывая раненых, мы отправились за женщиной, которой надо было в неврологию. Нашим пунктом оказалась «больница водников» рядом с морским училищем.

Мы подъехали к приемному покою больницы, и там опять было будто бы пусто. Я долго стучал в дверь, свет включился, и мне открыли. У меня начался странный диалог с медсестрами, которые разговаривали со мной то ли на суржике, то ли по-украински. В итоге вышел уставший мужчина, и мы поехали за другими ранеными.

Когда в ту же ночь мы сделали для раненых все возможное и реальное на тот момент, мы двинулись в телецентр. По улицам ездили патрули, но нас не останавливали: очень уж уверенно мы двинулись, а лица у нас были такие, будто мы вернулись в буквальном смысле с передовой. Так оно, по сути, и было.

При въезде в телецентр ворота нам открыл солдат. Во дворе уже находилась часть наших разбитых машин, а потому он не стал нас весело приветствовать, как обычно. Наши журналисты разгружали технику из посеченных машин.

“Игорь, у тебя же в руке осколок, иди отдохни лучше!” – Но Игорь не слышал и передавал в цепочке камеры и микрофоны, будто это снаряды для орудий.

В телецентр вернулось примерно раза в два меньше человек. Кто-то погиб, кто-то был ранен, кто-то, как оказалось, еще возвращался из-под моста, а кто-то отправился к себе домой. При отправке из телецентра было много веселья и шуток, сейчас же ребята стоически молчали и разгружали технику.

С группой выживших под руководством Александра Малькевича мы провели собрание.

“Что делать?” – было главной нашей темой. Никто не поддался панике, и мы распределили обязанности по эвакуации техники, раненых, а также дальнейшей переправе на левобережье Днепра…

P. S. Когда я уже переправлялся на катере с раненым корреспондентом, монтажером и системным администратором, вид Херсона был необычайно таинственным. Гигантские баржи, портовые краны и гостиница «Фрегат» провожали своим видом под звуки волн и рева мотора нашего катера.

Мы прибыли к пристани в Алешки. Выгрузили сумки, раненого Константина. Мы обменялись парой фраз с судоводителем. Перед тем как отплыть, он громко сказал: «Победа будет за нами!»

* * *

Тогда погиб наш товарищ Олег Клоков. Погиб дедушка Влады. Погиб отец одного из сотрудников «Таврии». Погиб еще один мирный человек, а затем в больнице скончался еще один раненый. Всего пять погибших и около четырнадцати пострадавших. Алина Золотарева, кажется, так и носит осколок в руке. Ее молодой человек, оператор, тоже был ранен. Всех так или иначе это коснулось.

А то, что было потом, я рассказывал в постах.

Пресс-офицер ВСУ заявила, что среди погибших и пострадавших якобы были переодетые в гражданское российские военные. Хотелось спросить: «Ты что, дура? Вот они, “военнослужащие”: Влада, ее сестра, бабушка, погибший дедушка…»

Позже риторика изменилась: стали утверждать, что Олег Клоков был сотрудником ФСБ, забыв упомянуть, что он давно ушел в отставку и последние 22 года работал в журналистике. Но им было важно сделать акцент именно на этом, чтобы хоть как-то оправдать случившееся. Ведь тогда, в 2022 году, такие циничные расстрелы мирного населения еще не были у них в практике – это был первый такой случай.

Что интересно, спустя месяц-два в соцсетях и пабликах стали всплывать ЦИПсОшные вбросы об этой ситуации. Якобы все это организовал я сам для… своего пиара: собрал колонну, привез всех под мост, а сам уехал, и в момент обстрела меня там не было. И главный тезис звучал так: «Малькевич повел людей на верную гибель».

Почему я это проговариваю? Ведь можно было бы просто проигнорировать. Можно. Но я поражаюсь глупости таких высказываний.

Ведь я был в первой машине, которая вела колонну. «Хаймарс» попал почти в нее – удар пришелся на расстоянии буквально нескольких метров перед нами. А понтонная переправа, где нас расстреливали, очень узкая – там даже нет двустороннего движения. И если идет колонна, свернуть просто невозможно. Поэтому при всем желании я не мог деться никуда. А спастись во время обстрела удалось только потому, что, когда наступило затишье, мы стали выгонять задним ходом машины, расчищая дорогу. И потом в те машины, которые не пострадали, сажали раненых и развозили их в больницы.

По-моему, я вспомнил все.

Но теперь мне хочется вспомнить об Олеге Клокове. О нем нельзя не сказать.