Юлия Сипко не училась на факультете журналистики. Не писала репортажей с юности и не мечтала о микрофоне. Она много лет занималась совсем другим делом – организовывала обучение для госслужащих в Херсонском региональном центре повышения квалификации. Рабочая рутина: графики, списки слушателей, удостоверения, отчеты. Все было спокойно и понятно. До тех пор, пока не стало ни спокойствия, ни порядка.

С началом специальной военной операции привычные ориентиры у многих рухнули. Люди растерялись, спорили, уезжали. Кто-то по зову сердца, кто-то по инерции страха. Юля осталась. Не потому, что некуда было ехать. А потому, что хотела понять, что происходит. И объяснить это другим. Именно тогда она впервые пришла в студию телекомпании «Таврия».

В тот момент еще никто не называл ее журналистом. И она сама не думала, что будет им. Просто появилась возможность говорить – в прямом смысле этого слова. Говорить то, что она считала важным. Без указаний, без клише. Просто в эфир. Сначала это были небольшие включения. Потом своя программа. Потом ответственность. И доверие.

Юлия не строит из себя медийную фигуру. Она говорит просто. Иногда с дрожью в голосе. Иногда с улыбкой, которую трудно удержать. А иногда с той тишиной между словами, в которой слышно гораздо больше, чем в громких фразах. Потому что за этой тишиной – воспоминания. О той самой ночи. О которой забыть невозможно.

Херсон, вечер 20 октября 2022 года. Сборы были суетные, напряженные и как будто будничные. В студии «Таврии» дописывали тексты, прощались с техникой, упаковывали оборудование. У корреспондента, нашей «звездочки» Влады Луговской, – день рождения, шестнадцатилетие. Пицца, смех, фото на память. Но в воздухе висело другое – то, что словами не передашь. Знали: уезжают всерьез. Надолго. Возможно, навсегда.

Юля не хотела ехать в тот день. Просто не хотелось. Было какое-то внутреннее «нет». Но была команда: выдвигаемся. Колонна – больше десяти машин. Сотрудники, семьи, дети, техника – все, чем жила редакция. Сначала блокпост. Потом понтон. Узкая реверсивная переправа.

Юлия Сипко: «Это был день, который, конечно, никогда не забудешь. Месяц, а может, больше, я отходила от всего этого, чтобы хотя бы не вздрагивать при любом взрыве. А запах пороха и паленой резины очень долго держался во мне. В той же машине ехал и Олег Клоков. В тот день, конечно, я вообще не хотела ехать. Но была команда, приказ: “Мы уезжаем!” Олег сидел впереди, возле водительского места. Я сначала села за руль, но, подумав о том, что мы едем в колонне, а я давно не ездила ночью за рулем, попросила сотрудника сесть за руль на блокпосте. Я села за Олегом, рядом со мной сидела коллега с родственницей, с бабушкой, по-моему. Вот. И мы поехали. Помню только, кто-то закричал: “Воздух!” И начались взрывы. Прошило лобовое стекло, все стало в решето. Пробило всю машину. Помню команду солдат: “У кого есть машина, разворачивайте машины, берите людей и, по возможности, выезжайте!” Тогда как раз у меня была возможность развернуть машину, потому что одна, следовавшая за мной, выехала в кювет.

У меня было место, я развернулась и крикнула: “Кто едет со мной?” Я не помню, если честно, кто даже сел со мной в машину. Помню, что кто-то ехал».

То, что Юля села на заднее сиденье, спасло ей жизнь.

Кто-то крикнул: «Воздух!» – и началось. Вспышки. Рев. Удары. Потом тишина, в которой звенело только одно: понимание. Это не случайность. Это целенаправленно.

Бронестекло машины – как решето. Машина пробита насквозь. Колеса хлюпают. Олег мертв. Раненые вокруг. В панике можно было замереть. Но Юлия вышла, крикнула: «Кто со мной?» – и села за руль. Развернула машину, набила людей. И поехала. Не думая как. Не зная, доедет ли. Просто поехала.

На блокпосте солдаты молчали. Только смотрели как она ведет эту разбитую машину, уводя из огня женщин и детей. Кто-то остановился, чтобы просто посмотреть. Руль било во все стороны. Колеса пустые. Машина шла на ободах. Но шла.

«Я ее не продам, – скажет она потом. – Оставлю. Восстановлю. Вернемся – и она будет стоять. Как память. Как символ». Не пафоса ради. А потому что с этой машиной связано то, что словами не передать.

Юлия: «Нас провожали взглядом с блокпоста; машины останавливались, чтобы посмотреть, как я еду. Руль било уже во все стороны. Если честно, даже ночью особо не рассмотрела, но потом, когда прислали фотографии, конечно, было жалко. Машина осталась в Корсуни. Вернемся, обязательно вернемся в Корсунь. Я ее восстановлю, я не хочу даже продавать ее [машину], она останется у меня навсегда».

Конечно, по-хорошему, на журналиста нужно долго учиться. Но иногда стать профессионалом в этом деле можно и без обучения в вузе. Потому что журналистика – это призвание. Просто, чтобы открыть его в себе, порой нужно пережить шок.

До войны у нее была стабильная работа. Херсонский региональный центр повышения квалификации. Она организовывала курсы для чиновников, составляла программы, проверяла отчеты, общалась с преподавателями. Все шло по расписанию – как в любой госструктуре. О журналистике тогда даже не думала. Разве что как зритель. А когда в мае-июне 2022 года начала формироваться телерадиокомпания «Таврия», ей предложили поучаствовать.

Если честно, это был я.

Не как журналисту – как человеку, который умеет работать с людьми, понимает структуру, знает, что и как организовать. Поручил ей осваивать программирование, начинать загодя работать над сеткой вещания. Именно как «орговику».

Обучил, дал азы, – и она так и работала почти полтора года программным директором телерадиокомпании, отвечала за сетку вещания 24 7.

А потом дал слово.

И она сказала: «Город Каховка – это русский город». Без бумажки. Без заготовок. Просто потому, что иначе было бы нечестно.

Юлия: «Где-то порядка 8–9 лет я прожила в Херсоне, а всего больше 20 лет. Половину этого времени я проработала в Херсонском региональном центре повышения квалификации, организовывая обучение для госслужащих и должностных лиц местного самоуправления. На стыке мая и июня начала создаваться телерадиокомпания “Таврия”, и появилась возможность, наконец, донести до людей то, что я пыталась сделать последние годы. Потому что люди, возможно, издалека не хотели анализировать ситуацию. С начала специальной военной операции, когда люди вообще не понимали, что происходит, некоторые восприняли ситуацию не так, как она должна была восприниматься: “Вот, Россия напала, сейчас нас будут убивать!”, “Танки!” Половина уехала. Нет, не половина, скорее, треть Херсона. Те, кто остался, двояко понимали происходящее. Появилась возможность донести в эфир, как и почему началась специальная военная операция».

Потом была тишина. Не та, что снаружи, – та, что внутри. Когда все происходит как будто в замедленном кино. Когда взрывов уже нет, но ты все еще слышишь, как они были. Юлия почти месяц не могла спокойно реагировать на резкие звуки. Вздрагивала от хлопка двери. От звонка телефона. От щелчка зажигалки. Запах паленой резины не отпускал, – казалось, он впитался в кожу.

Можно было уйти. Восстановиться. Переждать. Никто бы не осудил. Но она вернулась в студию. Потому что не могла иначе. В эфире те же люди, что были в колонне.

И зрители, обычные жители Херсонщины. Кому нужно было объяснять: что произошло и что будет теперь.

Выход в эфир после обстрела – не подвиг. Просто работа. С дрожащими руками. С голосом, который едва не ломается. Но звучит. Потому что за этим голосом стояли те, кого она тогда везла. И те, кого не успела спасти.

Выходя в эфир, Юлия говорила: «Город Каховка, русский город, о чем говорит надпись трех цветов. Город находится в 15-километровой зоне. Несмотря на то что тут бывают обстрелы, город живет. Как живет этот город? Сегодня в нашей программе “Эпоха Возрождения” с Юлией Сипко. Вот такие осколки мы находим здесь сейчас в школе. Это одна из шести школ, которые находятся в городе Каховка. Половина школ была разбита укронацистами. С правого берега били из минометов и из 155-миллиметровых снарядов. Можно сказать, что ни в одной из школ военных не было вообще. Кроме школ еще были разбиты некоторые садики. Ну что ж говорить, нацистский режим. Уничтожая школу, они думают, что борются или освобождают. Как это назвать? Словами не передать. Руки дрожат».

А еще Юлии хотелось верить, что все происходящее временно, потому что скоро все станет хорошо.

Юлия: «Ничего, я думаю, все будет хорошо. И эта жизнь вернется. Украинка я по паспорту, а в душе – русская. У меня дедушка с бабушкой русские, говорят по-русски. Папа с мамой говорят по-русски. И у нас русская душа, русский менталитет. Родители у меня консервативные, поэтому почти ничего не меняют. Не хотят они менять ту атмосферу, которая была в детстве. То есть они хотят, чтобы мы приезжали и чувствовали себя как раньше, как в детстве: вот были обои такие же, но точно таких же не осталось. Приезжаешь, вспоминаешь. Я спрашивала про них, но не хотят менять. Со временем, конечно, мы сделаем ремонт с сестрой, дедом и папой. Я говорила с отцом:

– Ну что, может, поедем? Куда? Не хочешь никуда?

– Никуда не хочу, мне дома хорошо.

– Там хороший кардиологический центр.

Никуда отец не хочет ехать, вообще уезжать не хочет.

Знаете, правду говорят, герои города не хотят никуда уезжать, держат оборону.

…Русофобия там, на той части Украины, которая сейчас под киевским режимом, стала в два или три раза интенсивнее. Телекомпания начала вещание, но некоторые знакомые отвернулись, проклиная и угрожая. Люди, не понимавшие ситуацию и не желавшие вникать в происходящее, кричали: «Танки пришли!», «Вертолеты прилетели!», “Все! Нас будут убивать!” Я говорила: “Ребята, давайте вспомним, из-за чего все это началось”.

Да, многие угрожали: “Вот ты пошла работать на пропагандистскую российскую телерадиокомпанию! Ты за них”. Я говорю, что я за правду, я за справедливость, а они мне: “Мы тебе хребет переломаем!”, в общем, угрозы поступали. Я пришла к этим людям, говорю: “Давай разберемся, за что ты мне будешь ломать хребет”. И объяснила ей, да и не только ей, почему это все произошло». Говорит: «Юль, мне стало интересно, давай с тобой поговорим».

За проявленное мужество указом президента она была награждена медалью «За отвагу». Вручал ее Юле в Геническе первый заместитель руководителя администрации президента Сергей Владиленович Кириенко.

Юлия: «Были букеты огромные цветов. Честно? Волновалась, очень волновалась. Дети гордятся. Это самое главное. Дети очень гордятся».

И вправду героическая мама. Мама, которая за год стала журналистом и интервьюером, спасала людей, получила награды – от президента и от правительства. И… пошла на выборы кандидатом в депутаты родной Херсонской области. Потому что переживала за свой регион.

Юлия: «Очень переживаю за свой регион. Как местному жителю не знать, как живет твой сосед?! Мы понимаем это как никто другой. Что нужно людям, чем они дышат. Да, непривычно видеть, что площадка, конечно, пустая, треть жителей только остались, и детки тоже есть в городе, но, конечно, есть здесь акации. Вырезали, конечно, половину. Но когда они цветут, такой запах стоит. Детство… помню этот запах акации. Это запах детства. Здесь немножко все, конечно, поменялось, но атмосфера осталась та – старая. Песочек был везде. Скоро вернется эта жизнь. Детки здесь будут бегать толпами».

Она не сразу говорила вслух о своем отношении к возвращению Херсона в состав России. Слишком много происходило рядом – боль, страх, потери. Но однажды в эфире сказала просто: «Я этого ждала».

Юлия: «Я больше скажу, я их ждала. Я чувствовала, что это произойдет. Не может быть бесконечно плохо, то, что происходило на Украине, это даже ужасом не назвать. Европейские ценности, которые навязывали нашим детям, я говорю, ну не может быть. Когда-то придет освобождение, я это чувствовала. Все это воспринималось с радостью. Когда телефон звонит: “Юля, у нас в Каховке уже флаг висит”. Я говорю: “Когда это? Уже у нас?” Ну вот!»

«Не может быть бесконечно плохо», – говорила она. Все то, что происходило последние годы, – давление, запреты, закрытые храмы, перенос Рождества, отказ от языка, – в какой-то момент стало настолько чужим, что возвращение стало выглядеть не как перемена, а как избавление. «Я чувствовала, что это случится. По-другому просто быть не могло».

Когда ей позвонили и сказали: «Флаг уже висит», она не сразу поверила. А потом просто сказала: «Ну вот». Без восторга, без слез. Спокойно. Потому что знала: дом – это не граница на карте.

Став депутатом Херсонской областной думы, она не сменила тон. Просто говорила с людьми не только из студии, но и вживую. «Мы все еще здесь, – говорила она. – Это уже много. И мы никуда не собираемся».

Юлия Сипко не герой в привычном смысле. Она просто человек, который в один день оказался за рулем и повез. Потом в эфире. И снова говорила. А потом в списке. И снова рядом с людьми. Такими же, как она. Не готовыми уезжать. Потому что знают: если остался – значит, отвечаешь. Без громких слов. Без щита. Просто отвечаешь.

* * *

…Потом еще какая-то машина нашлась, туда пересадили людей. Одна из «газелей» с техникой тоже ушла. Сложность была только с нашими первыми машинами. Я нашел Воху – «Воха, давай!», начинаем эвакуацию обратно на канал. Надо было найти водителя «газели», Серафим его нашел, но было очевидно, что водитель не сможет сесть за руль, и ключи он отдал. Олег его машину под мост перегнал, и, насколько я помню, за руль этой «газели» сел Воха, а другой управлял водитель, тоже Олег, местный херсонский парень, мощный такой дядька – большой и внешне суровый, но позитивный и юморной внутри.

Эта «газель» и так еле ездила, а после обстрела вообще держалась на честном слове. Через несколько дней мы переправили ее в Голую Пристань, и она там глохла каждые 100 метров.

Но на уговорах и русском мате мы загнали ее на какую-то безопасную стоянку, а дальше из Геническа пригнали машины, перегрузили технику, и «газель»… окончательно развалилась. А другая доехала до Геническа и стояла вся заклеенная, как музейный экспонат. Но это было уже потом. В общем, наш джип мы смогли перегнать, мнение и крики военных я проигнорировал.

Дальше начали развозить раненых, потому что осколки посекли многих. Тяжелораненых было 5–6 человек, а легкораненых – еще 8–9.

И вот тут произошел знаменитый момент: когда мы распределили машины, ко мне вдруг подошла Влада и тихо сказала: «Сан Саныч, по-моему, меня ранило!» Она подняла руки – и вижу: у нее красная футболка. Ну то есть белая – вся в красных кровавых пятнах. В момент переправы она ехала с мамой и младшей сестрой. И с ними ехал ее дедушка, и он погиб у нее на глазах.

Владу, маму и ее сестру мы загрузили в машину и погнали в больницу. Сначала мы повезли ее в детскую, после этого вернулись обратно, развезли еще раненых, а затем снова вернулись в детскую. Там сказали, что ситуация «взрослая» – и Владу пришлось переправлять в другую больницу.