С одной стороны – формально у нее сейчас есть должность: начальник отдела Постоянного представительства Херсонской области при Правительстве России.

Но гораздо важнее другое: она – одесситка, журналист с большим стажем, а главное – политическая заключенная на Украине еще до начала СВО. Тогда ее обвинили в государственной измене. Спасти удалось только по обмену.

Нам с ней было о чем поговорить.

Она очень давно в журналистике. Примерно еще в институте она начала что-то писать в студенческую газету. Потом работала и в экологическом фонде пресс-секретарем, и была пресс-секретарем мэра Одессы. Работала на телевидении, на радио, была главным редактором телеканала «Бессарабия ТВ», а затем и совладельцем регионального телеканала в Одесской области.

Именно «через экран» она встретила 2014 год и все то тревожное, что случилось тогда на Украине.

Алиса Романова: «Региональный телеканал «Бессарабия», – это, наверное, в вашем понимании совсем маленький телеканал. В нашем понимании это был очень большой телеканал. Потому что мы охватывали вещанием практически весь юг Одесской области, и конкурентов не было. Потому как там приграничная область, нет эфирного вещания, есть только кабельное, цифрового еще не было. И наш телеканал охватывал практически весь юг и был единственным. Мы специализировались на культуре, традициях. Одесская область – многонациональный край, там живут болгары, молдаване в плотных поселениях, отдельными анклавами. И поэтому у нас даже были передачи на разных языках. Молдавские, болгарские, украинские, русские. Такое интернациональное нечто, такой компот, винегрет. Мы жили мирно и дружно. События начались в Киеве, еще в конце 2013 года, потом 2014 год. Мы, конечно, были огорошены тем, что вообще такое может происходить в наших краях. Откуда ни возьмись, появились люди, которые вдруг начали заявлять и решили, что мы все должны прямо с апреля 2014 года говорить только на украинском языке. Все передачи, все надо перевести».

Национальный совет Украины по вопросам телевидения и радиовещания выдал тогда предписание: все программы должны выходить исключительно на украинском языке – даже болгарские и молдавские. Это было абсурдно. Они пытались выйти из этого положения, ведь телеканал неоднократно получал государственные награды именно за многонациональность, за культурный вклад, за мультикультурность. И когда они выпустили программу «Многоликая Бессарабия», это был первый звоночек прихода и обысков «от СБУ».

Они не воспевали Русский мир и не призывали немедленно присоединиться к России. Я хочу, чтобы вы поняли степень ужаса 2014 года.

Алиса Романова: «Да, причем проходили по делу доказательства – книги об истории Одесской области, об истории Одессы, там, где было написано, что Одессу основала Екатерина. Это было доказательствами по уголовному делу. До такой степени это все. И после событий 2 мая, естественно, никто уже не сомневался, каждый для себя выбрал позицию, с кем он, за кого, против кого. Уже не было никаких сомнений, кто наши друзья, а кто наши враги. Потому что одесситы все сразу разделились на две части. На улицах появилось очень много вооруженных людей, говорящих с западноукраинским акцентом, практически на польском языке, это для нас было действительно непонятно, страшно. И я вам скажу, что в те дни город был запуган, улицы были вообще пустые. Ни машин, ни людей не было. Были эти люди, говорящие не на нашем языке».

Алиса мне ответила на тот вопрос, который меня больше всего волновал. Я не раз слышал о том, что город был запуган, люди в Одессе были запуганы. А как получилось так, что люди в Донецке и Луганске не оказались запуганы, а людей не только в Одессе, но и в Харькове удалось сломать?

Алиса Романова: «С тем же Луганском есть большое отличие. Если в Луганске и в Донецке правоохранительные органы переходили на сторону своих земляков, то в Одессе и в Одесской области правоохранительные органы были под контролем Коломойского. Все руководящие посты были заменены до 2 мая. Даже те, кто перешли, вы же знаете этих людей, заместитель начальника городской милиции, на них были заведены уголовные дела, они все сразу скрывались, те, кто пытался перейти на сторону одесситов, земляков. И эти силовики, плюс убийства, плюс сразу же уголовные дела на тех, кто пострадал, тех, кто выжил в Доме профсоюзов, были заведены. Это все вместе дало такой эффект. Луганск, Донецк – я восхищаюсь, там героические люди, они более воинственные, а в Одессе немножко расслабленные, туристы. Мы не могли поверить, что такое может быть. Мне было очень страшно, но, знаете, я, может быть, из тех людей, которые, когда страшно, мы сопротивляемся. Есть реакции ментальные – “бей, беги, замри”. Я из тех, кто бьет, когда страшно».

И к ней пришли СБУшники. У нее уже было двое детей. Обыск, допрос. Говорили прямо: «Ты давай-ка завязывай про многонациональную Одесскую область рассказывать». А впереди был 2015 год – страшный год в жизни Алисы. Год, когда она стала политзаключенной.

Алиса Романова: «Я готовлюсь на юге Одесской области, не в Одессе, а в Болградском районе, в прекрасном месте, в заповеднике, провести международную конференцию. Она называлась «Наша Бессарабия». К нам приехали наши друзья из Молдовы, из Приднестровья, из Болгарии, и мы хотели провести небольшую конференцию. Даже не звали туда средства массовой информации. Такой междусобойчик. И по дороге на это мероприятие меня с моими коллегами перехватывает машина СБУ и арестовывают. И говорят: “Вы опять занимаетесь такой нехорошей деятельностью. Вон у вас даже в программках написано, что Одесса – это Европа. Это все неправильно. Одесса – это Украина”.

Опять я попала в следственные органы. Там были журналисты, ученые, историки. Нас продержали где-то двое суток на допросе. И потом всех отпустили, выпустили без последствий. Думали, что мы доказали свою невиновность, мы же правы, мы победили. Как бы не так. Это была только разминка.

Через месяц должна была быть годовщина событий 2 мая. В этот день в город собирался приехать тогда уже президент Порошенко. Я не знаю, с какой целью, но, видимо, показать, что он главный начальник в этом городе. И накануне как раз его приезда нас было больше 60 человек, не только тех, кто, допустим, со мной в контакте был, но и другие общественные организации, депутаты местных советов, священники, журналисты – больше 60 человек. Ко всем в одно утро, 29 апреля, пришли домой с обыском и всех завезли туда, в подвал, на допрос в СБУ.

На допросе предлагали подписать признание, что я работаю в интересах внешней разведки России, получила от них деньги, вот мое признание. Выступить по телевизору, сказать, что Россия здесь покупает людей, чтобы они какую-то такую деятельность вели, которая заставляет людей сомневаться во власти. За признание условно – два года. Если не признаюсь, то меня объявляют террористом, сепаратистом и все остальное. И это около 10–15 лет.

Во время допросов меня практически не били. У меня сразу же было три адвоката. Я понимала, что происходит в городе, я уже договорилась с адвокатами, если вдруг что-то со мной случится. Был общественный адвокат. И мой муж тоже, как адвокат, заключил договор с родителями. У меня было три адвоката. Поэтому я была под большим наблюдением. А остальных людей, которые со мной попали, в соседних камерах, там были женщины, их, конечно, очень сильно били и издевались сильно. На меня только психологическое давление оказывали. Делали документы на лишение родительских прав, что я не слежу за своими детьми. Держали в подвале с утра до вечера без воды, без еды. Это называется пытками, но меня лично практически не били».

Она находилась в тюрьме, будучи беременной. Забеременела там же – случайно. Разница невелика: факт остается фактом. И фашисты все прекрасно знали и понимали.

Я, собственно, почему так подробно все это и проговариваю? Потому что важно, чтобы читатель осознал: героиня говорит об этом усталым, отрешенным голосом – «меня почти не били». А вот соседку били – потому что у нее не было адвокатов. А вот женщину увезли – и убили ее ребенка. А «я была беременна, скрывала это, чтобы не сделали хуже. Немного пытали, – но я сохранила ребенка».

Причем это все, как мы говорим, были еще вегетарианские времена на Украине. Мы же понимаем, что творится там сейчас, начиная с 2022 года. А оказывается, вот такое было у них «вегетарианство».

Алиса Романова: «Я просто не представляю, что там сейчас. Если к нам применялись такие пытки, а ребята, которые политические попались, на них вообще живого места не было. Я просто видела их на прогулках с распухшими лицами, еле ходящими после допросов. А допросы какие были? Если бы действительно хотели что-то узнать. Почему человека бьют на допросе? Хотят что-то узнать, как мы видим в фильмах. В данном случае человека бьют на допросе, чтобы он на себя наговорил, оговорил себя, чтобы он признал свою вину, то, чего не было.

Допустим, в моем деле было десять томов, пятьдесят свидетелей. Свидетельские показания были примерно такие: я ее лично не знаю, но осуждаю то, что она изменяла Родине. Я ее лично не знаю, с ней никогда не встречался, но я слышал, что она работает на российскую разведку, я это осуждаю. Примерно такие были у меня свидетели. А другие свидетели говорят: да, я ее лично знаю, ничего такого за ней не видел, нормальный человек. Пятьдесят свидетельских показаний, на которых основано мое уголовное дело. И главная формулировка, почему меня не выпускали ни под домашний арест, ни под залог, ни под подписку, потому что если меня выпустят, то я буду продолжать свою деятельность. Это цитата такая. И в результате этой деятельности население может негативно относиться к власти».

Она родила не совсем в тюрьме, ее вывезли в больницу, но рожала она в наручниках. Ее пристегивали к креслу, чтобы она не сбежала вдруг с операционного стола. И даже то, что ее вывезли в больницу, было результатом того, что она обратилась в Европейский суд по правам человека, и они успели вынести определение о том, чтобы ей предоставили медицинскую помощь.

Почему я так дотошно во всем этом ковыряюсь? Потому что это 2016 год. Никакой СВО.

Перед нами Алиса Романова, журналист, гуманитарщик, человек, который получал госнаграды Украины за то, что рассказывал о многонациональной Одесской области, о «Бессарабии», о культуре, традициях, обычаях. Она не пошла к Дому профсоюзов с флагом, транспарантом. Она не кричала «Убирайтесь вон, бандеровские оккупанты!» и прочее, и прочее. Беременная женщина, мать двоих детей, рожала в тюрьме. Хочется услышать голос наших «либеральных оппонентов», которые оправдывают киевских палачей за все.

Алиса Романова: «Я вам могу процитировать либеральных российских людей. Как-то один раз, когда я только переехала в Москву, я писала статью о политзаключенных, но это было касательно не Украины, это было касательно всего мира. Я написала аналитическую статью, какие там обычно права нарушаются. И меня пригласили на конференцию. Это была организация – ныне иноагент, и меня пригласили, чтобы я выступила. И я там начала выступать и рассказывать, что есть такой пример, я сама – политзаключенная, и тут выясняется на самой конференции, что я политзаключенная не в России, а на Украине. Меня чуть там не запинали, сказали: как вы можете? Вы же вообще предатель своей демократической страны. Кто ей дал слово? В общем, там был скандал не на шутку, и там засвистали меня.

Плохо то, что на Украине остались люди – и бывшие мои друзья, бывшие мои коллеги по работе, которые, узнав всю эту историю, встали на сторону тех, кто меня посадил. Это самое непонятное для меня. Как на фоне всех этих событий? Во-первых, сожгли людей, во-вторых, пересажали полгорода в тюрьму по политическим мотивам. И вы, зная это, становитесь на их сторону и осуждаете меня, что, да, действительно, нельзя было так делать? Что именно делать – никому не понятно. Никто не может объяснить, что она такое делала».

Вернусь к предложению СБУ. Это и ответ во многом на вопрос про мягкость одесситов. Алиса, ну ты чего, тебе же сказали: подпиши признание – получишь два года. А ты отказалась. Вот какая ты нехорошая. Стала мамой в тюрьме, с малышом на руках. А они продолжают там плющить, прессовать, говорят: подписывай! А она все равно не подписывает. Эти-то силы откуда? Ей же вообще могли зачесть уже этот год в тюрьме и отпустить, наверное?

Алиса Романова: «Ответа на ваш вопрос нет, откуда эти силы. Наверное, это какая-то внутренняя оппозиция, внутреннее ощущение справедливости и несправедливости. Видимо, оно впитывается воспитанием, родителями, предками. Я думаю, что это все вместе. Объяснить это невозможно, я сама об этом много раз думала, почему я не согласилась, почему я не подписала. Но, к счастью, у меня были и адвокаты, и люди, которые вокруг меня были, они меня поддерживали и говорили, что меня понимают. Если с одной стороны было давление, то у меня была хоть какая-то поддержка.

На суд приходили люди, совершенно мне не знакомые. Судебные заседания всегда были полны. Люди толпились, стояли в дверях. Люди приходили, чтобы высказать мне поддержку. И это, конечно, очень воодушевляло. Потому что, когда находишься в застенках целый год без связи с внешним миром, не зная, что происходит, что говорят, как реагируют, эти вещи очень важны. Может быть, они дали как раз силы все это вынести.

Ребенок был в очень тяжелом положении. Он был в реанимации. И какое-то время я находилась в больнице при нем. Потом меня перевели обратно в тюрьму. И все это время ко мне приходили прокуроры, мне предлагали отказаться от ребенка: если ты подпишешь отказ от ребенка, то завтра на обмен. Сегодня подписываешь, завтра мы тебя включаем на обмен, и можешь выезжать в Россию, на Донбасс, куда хочешь. Это была какая-то медиаатака на меня или что. Потому что на следующий день после того, как я родила, еще на тот момент были какие-то оппозиционные СМИ, какие-то активисты были, они вышли с плакатами и начали говорить: как же так, ребенок в тяжелом положении, чуть не умер, все из-за вас, сволочи. И СМИ, которые близки к власти, к силовым органам, выпустили заметку, что вообще-то ей не нужен был этот ребенок, она от него отказалась. И на следующий день началось давление. Сначала выпустили этот материал, на следующий день началось давление на меня. Прокуроры, СБУшники, какие-то следователи были круглосуточно у меня: подпиши отказ от ребенка, и все, мы тебе весь срок скостим, мы тебя сейчас выпустим, мы тебя сейчас отправим на обмен. Обещали все что угодно».

В 2016 году, после года заключения, Алису обменяли. Вместе с ней был Виталий Диденко. Он проходил по тому же делу. Следствие утверждало, что она его наняла для противоправных действий. А они познакомились там, на суде. Она его до этого не знала. Это тоже журналист, он сейчас работает в ТАСС, его обменяли вместе с ней. Их обменяли на крымского режиссера, который на самом деле террорист. И еще одного человека, какого-то украинского общественного деятеля. Их обменяли, вернули. Политических на политических.

Алиса Романова: «Прошло достаточно времени, я раньше не могла тоже об этом говорить. Прошло достаточно времени, чтобы я могла это переварить и уже более спокойно к этому относиться, смотреть, может быть, как-то отстраненно. Потому что вначале я вообще была не способна давать интервью. Меня пытались разговорить, если вы посмотрите те кадры, это вообще человек-зомби. Было плохо».

Сегодня Алиса Романова – начальник отдела Постоянного представительства Херсонской области при правительстве России.

Алиса Романова: «Есть некоторые вещи, которые нужно делать регулярно, над которыми нужно работать. Есть еще очень-очень много работы. Когда я начала рассказывать своим знакомым, что я ушла с радиостанции, что я ушла из медиа, начала работать чиновником в Херсонской области, некоторые спросили, где эта Херсонская область. Мне казалось, что все знают о том, что происходит в Новороссии, но словосочетание “Херсонская область” еще не всем понятно.

Не всем понятно, что это, не всем понятно, где это, не всем понятно, зачем она нужна России. И как раз это наша работа – показать, что это очень важный регион, край, очень богатый ресурсами. Возможно, там нет полезных ископаемых, но там есть выход к Азовскому морю. Есть там прекрасные арбузы. Есть рекреационные ресурсы, есть уникальные по сочетанию микроэлементов сельскохозяйственные земли, которых наверняка нет нигде.

Для сельского хозяйства это уникальный регион. Потому что это родная земля. Земля предков. Люди не хотят уезжать. Практически все, если выезжают, это вынужденная мера. И каждый из нас мечтает вернуться домой, на родину.

Как я мечтаю вернуться в Одессу, зайти уже в свободный город и там работать. Так и эти люди, которым приходится уезжать, они все мечтают вернуться и работать, чтобы место, где они жили, малая родина стала лучше. И то, что Россия дает сейчас возможности, это очень важно.

Что мы делаем и для чего мы работаем в Москве в представительстве? Мы должны рассказать и в Башкортостане, и в Красноярском крае, и на Дальнем Востоке, что есть Херсонщина – прекрасное место. Мы готовы принять вас, мы готовы с вами сотрудничать. Приезжайте к нам, посмотрите, как у нас.

Наш губернатор делает много для того, чтобы люди приезжали и оставались. Об этом нужно рассказывать ежедневно. Это наша кропотливая работа, которую мы должны делать все время. И, да, нам нужна помощь, чтобы мы подтянулись. Протяните руку, чтобы мы чуть-чуть подтянулись к вашему уровню».

* * *

Вернусь (во всех смыслах слова) в здание ВГА Херсонской области.

Вообще это было здание Херсонского суда (оно располагалось практически прямо за областной администрацией, – но ее занимать не стали).

Там были кабинеты у всех – у Кирилла Стремоусова, у сотрудников ВГА. Был и у меня свой… приставной стул, но он мне был особо не нужен, так как мой основной кабинет находился в телерадиокомпании.

Как я уже писал, каждый день проходили совещания – и особенно интенсивно, когда я официально стал советником Владимира Васильевича Сальдо по информационной политике (все чин чином, есть указ об этом, который хранится в моей коллекции).

Так вот: когда я ходил в здание ВГА, меня всегда встречала… собака. Я входил со служебного входа, через ворота, мимо охраны, у меня был пропуск – в том числе с правом ношения оружия. Собака всегда радостно мне виляла хвостом и периодически подбегала, едва ли не приглашая себя погладить.

Но однажды у нее что-то непонятное случилось с настроением, и она реально бросилась на меня со спины (я-то подвоха не ожидал и уже входил в двери) и вцепилась мне в ногу, что называется, насмерть. Ее быстро оттащили, но укус оказался мощным, кровь пошла сразу. Зато я понял, что такое хорошие военные штаны, которые я носил: каким-то образом она не смогла их прокусить. Ногу – да, а вот в штанине дырок не было. Вот что значит качество! Кстати, покусала она в тот день не только меня. Пришлось даже ехать и укол ставить от бешенства.

Судьба ее между тем достаточно печальна: 16 сентября по зданию прилетели четыре «Хаймарса». При этом украинская сторона знала, что в ВГА нет военных – это был гражданский объект, занимавшийся организацией мирной жизни на территории. Сюда каждый день приходили сотни людей оформлять документы, решать свои вопросы. Но это не помешало ВСУ нанести удар по мирным жителям.

Были раненые, погиб водитель Аллы Бархатновой, министра труда, Екатерину Губареву вытаскивали (вместе с Аллой) из-под завалов. И потом, когда уже разобрались и с ранеными, и с погибшими, так никто мне не смог объяснить и рассказать, что стало с той собакой. Часть здания обрушилась, ее судьба осталась неизвестной. Или осталась под завалами, или просто убежала…

Тогда в том здании находилась и Валерия Веремьева – москвичка, юрист; она приехала работать в Херсон, помогать создавать с нуля правовую базу «жизни» органов власти региона.

Кстати, так до сих пор живет и работает на Херсонщине – в избирательной комиссии Херсонской области у Марины Захаровой, начальником отдела правовой работы. Вышла замуж и даже стала мамой.

Недавно совершенно случайно мы с ней встретились на полуфинале конкурса «Лидеры России. Политика» и разговорились. И… я полез в телефон и нашел на самом деле очень трогательную переписку с ней осенью 2022 года, наполненную эмоциями, которые трудно передать словами, но я постараюсь сделать это.

Итак, 16 сентября 2022 года. Она – в том крыле здания ВГА, по которому был нанесен удар «Хаймарсами».

В этот момент мой помощник Виталий разговаривал с ней по телефону, и вдруг, прямо посреди разговора, раздался ее крик: «А-а-а!» Послышались взрывы, и связь оборвалась.

Здание ВГА было оцеплено, никого не пускали.

Что мне оставалось? Написал ей в Телеграм: «Лерочка! Надеюсь, ты в порядке? Все лучи добра шлю тебе». К счастью, она ответила. Через 2 часа 50 минут: «Я цела».

В тот момент я почувствовал, как камень свалился с души.

Прошло немного времени, точнее, месяц «с копейками» – и ситуация стала зеркальной, и уже она писала мне сообщение, когда мы попали под обстрел у Антоновского моста:

– Саша, дорогой, слава богу, ты цел! Я с тобой!

– Владу ранили. И много еще.

– Кошмар! В каком она состоянии? Там много погибших? Просто сердце рвется на куски! У меня нет слов!..

…Вот такой он был, наш «осенний Херсон» 2022 года. Все сообщения – только о том, жив ли твой собеседник после очередного обстрела.

Живы! И работаем дальше!

…Фашисты не скрывали: одной из целей был кабинет Кирилла Стремоусова на втором этаже здания. Просто чудом в этот момент нашего товарища там не было; впрочем, и я уехал из здания за 10 минут до удара…