Кто бы думал, что язвительная реплика Чацкого «Времен Очаковских и покоренья Крыма» из пьесы «Горе от ума» станет реальностью в XXI веке? И что передовая на Кинбурнской косе выглядит именно так… не военно.

В сырой дымке над Днепром угадываются очертания Очакова на западном берегу реки. И простым глазом видны застывшие неподвижные краны очаковского порта, чернеет вертикаль купола православного собора… От наблюдательного пункта второй роты до этого пейзажа чуть более 11 километров. Ближе набычился темно-серой массой днепровский остров Первомайский – от нас около трех километров.

Сам ротный НП расположился почти на берегу Днепра, от него до прибоя метров триста. Аккуратненький беломраморный двухэтажный особняк, внизу прихожая, кухня-столовая, украшенная лепниной и живописным панно на стене. Цело все – от кухонного гарнитура до набора посуды, когда-то дорогих вилок и ложек… Второй этаж уже совсем нежилой – хрустит под подошвой россыпь осколков оконного стекла, выбитого взрывной волной. На НП хозяин – боец с позывным Мичман – статный улыбчивый парень, в прежние времена осуществивший не один пуск ракеты с атомной субмарины Тихоокеанского флота. Сейчас он в роте и боец-наблюдатель, и еще внештатный санинструктор. На столе запасные магазины к АК, карта позиции, телефонный проводной аппарат и бинокль 1947 года выпуска. В окуляры сталинской оптики вражеский берег виден еще более четко.

– Не расстраивайся, – острит Мичман, – на нас с тобой тоже сейчас с другого берега смотрят. А потом ка-ак… вмажут!

– Часто стреляют? – вырвался вопрос у неофита.

– Когда как. По настроению. Вот вчера нам баньку расстреляли. Гады. Раньше они по одиночным бойцам у берега или по одиночным машинам и не стреляли. Только если БПЛА-разведчик сбросит данные об автоколонне или скоплению людей. А сейчас прямо как взбесились. Весеннее обострение. Начинают пулять минами 120-мм минометов с острова Первомайский. Хотя от Очакова по нам лупит ракетно-ствольная артиллерия. И стрельба, похоже, совсем новичками ведется. Разведчики рассказывали, что палят ученики выпускного, так называемого польского класса очаковской гимназии. «Комсомольцы Бандеры» так ненавидят москалей, что вместо учебы и гулянок приходят к минометчикам и учатся эти мальчиши-плохиши минометному делу. Попадают редко, но палят обильно.

Тут со стороны Очакова грохнуло, будто раскатами грома.

– А теперь быстро в укрытие! – скомандовал Мичман. – Нам не хватало еще веера осколков.

Мы метнулись в бетонный закуток без окон и уже без дверей, где одиноко страдал от грязи нечистот давно не действующий унитаз. Недалеко сильно тряхнуло.

– Не к нам, – удовлетворенно заключил Мичман. – Иди лучше к ротному. Представься. Успеешь еще тут натоптаться.

Но ротный командир с позывным Назар опередил, шагнув на наблюдательный пункт раньше. Назар – кадровый офицер, окончил военное училище. Где как, но на должностях командиров рот, батарей в добровольческой бригаде «Дон» командуют только кадровые офицеры. Выпускники военных училищ. И не в прошлом тысячелетии, не в XX веке, а получившие военное образование в реалиях сегодняшнего времени. Недруги по обе стороны фронта и в российском тылу обзывают личный состав казачьей бригады «вооруженным колхозом», дескать, дилетанты в военном деле командуют ополченцами. Отчасти летом – осенью 2022 года так и было, но уже через несколько месяцев все оформилось по требованиям классических военных уставов и кадровых требований. Командиры-выдвиженцы на поле боя выше взводных и начальников тыловых команд сейчас редко взлетают.

Командир нашей роты мог бы играть главную роль в фильме про Христа. Тонкое одухотворенное лицо, бородка Христа, огромные карие и печальные глаза… Служит уже вторую войну. И, несмотря на боевой опыт, он для бойцов скорее духовный лидер, чем строевой командир. Ведь война тут ведется не по учебникам кафедр военных академий, написанных еще в прошлом веке, когда эскадрильи беспилотных летательных аппаратов были лишь в воображении писателей-фантастов. И полевая обстановка Второй мировой войны никак не сочетается с комфортом нашего блиндажа, в котором разлили чай из электрочайника, подключенного к генератору… Но не только отличается комфортом фронтовиков. Ни в одном уставе Вооруженных сил СССР не было написано, как воевать в политических условиях хаоса.

– Кстати, об уставах, – вспомнил ротный. – В начале 90-х годов, когда хохлы только-только половину Черноморского флота понадкусывали, они издали текст Корабельного устава ВМФ СССР на украинском языке. Черноморцы за этим раритетом охотились как за редчайшим дефицитом. В Киеве потом опомнились и больше такой глупости не издавали. Зато на своей мове издали сочинение Пушкина «Евгений Онегин». Вот, полюбуйся: бойцы среди руин разгромленной школы подобрали. А ведь это же капитуляция. Немцы, англичане, французы на своем языке Пушкина не издавали. И глянь, какую книжку читал хозяин нашего особняка перед бегством, – усмехнулся ротный и протянул книжку с интригующим названием «Хаос. Время. Закон». – Морпехи рассказывали, когда первыми эти стены заняли, тут целую коллекцию насекомых обнаружили. Брошенную. И занятную библиотеку. Видно, первый хозяин интеллектуалом был. Коллекцию жуков собирал. Над философией хаоса размышлял. Сидел вот на этой террасе в кресле-качалке, любовался на днепровский закат, потягивал домашнее вино… – мечтательно вспоминал чужую жизнь Назар. – И был человек уверен, что хаос – это только тема отвлеченной теории. А он тут, реальный. Он от него так быстро удрал, что и ложки не прихватил.

– А почему именно сидя в кресле-качалке сей философ пил вино?

– Так оно сейчас у меня в командирском блиндаже стоит. Качается. Не пропадать же ему тут. Кстати, о вине. Если найдешь в каком подвале… Ни глотка! – жестко предупредил ротный. – Дело даже не в общем законе трезвости на позициях. Когда отсюда укры удирали, они в банки домашнего вина, что в подвалах селян стояли, таких сильных транквилизаторов и галлюциногенов накачали. Один боец выпил стакан, не удержался… Слава богу, оружие от себя отбросил, несколько часов в себя прийти не мог, потом какую-то жуть рассказывал, что с ним было. Наш медик отлил несколько литров этого волшебного вина и отвез на экспертизу… Результаты такие, что наркобаронам Южной Америки и не снились. Так что ни капли!

Вечернего заката в закрытом тучами неба не заметили. Было необычайно тихо, сыро и тоскливо. Первую ночь довелось провести в одной из скромных дач, брошенных курортниками. Перед отбоем бывалые соседи-бойцы проинструктировали: «Если начнется ночью обстрел – падай на пол и закрывай голову руками. Между разрывами обычно секунд тридцать – сорок. Успей схватить оружие, каску, броник и боекомплект и выпрыгивай во двор – вот отрыта щель. Обуваться, шнуроваться не вздумай. Лучше повредить ногу, чем словить осколок. Не успел добежать – падай плашмя. После второго взрыва – в щель. Ни в коем случае не мечись по полю!»

Спать обутым в берцы не хотелось. Пришлось помянуть матерным словом «маршала Табуреткина»[4], который в пору своего командования армией России повелел заменить удобные сапоги на рыхлые берцы с длинными шнурками. Эх, сейчас бы эту жирную «Толю-морду» да сюда, на передний край…

Странное ощущение охватывало любого человека, впервые ночующего в чужом доме. Все вещи, мебель так и стояли, и лежали, как будто изначальные хозяева только вышли. Горы пыльных одеял и подушек, ясно, что без постельного белья. Фотографии на стенах. Даже старинные ходики тикали, отсчитывая время. Может быть, последние минуты собственной жизни. Не спалось, хоть тресни. Несколько раз спохватывался, выходя из легкой дремы, нащупывая автомат. Оружие… а вот, на месте. Значит, опять можно задремать.

Первая моя ночь на передовой выдалась удивительно мирной. Ветер гнал тяжелые низкие тучи, буйствовал над волнами Днепра и Черного моря, то и дело осыпая наши позиции порциями густого дождя. На другом берегу было так же. В такую непогоду даже операторам вражеских БПЛА не хотелось напрягаться, а уж расчетам их пушек и минометов и подавно. В такие ночи только часовые, поднимая воротники бушлатов, ежились от ветра, но напряженно всматривались в темень над водой. Такая непогода – подарок для разведывательно-диверсионных групп противника. Но штормовые волны сейчас опрокинули бы любое плавсредство.

Умыться утром было нечем. Разве что, как коту Матроскину, собственным языком и лапой. Мысль побриться даже высказывать не стал. Ясно, почему все фронтовики-окопники ходят бородатые, как партизаны. Вода тут в дефиците, колодцев нет, из Днепра не зачерпнешь – минные поля и минометчики с острова Первомайский пресекут любые попытки набрать воды. Вспомнилась эпопея Брестской крепости. Летом 1941 года ее защитники умирали от жажды в ста метрах от воды… Подумалось, а как тут будет летом, когда духота и зной за тридцать градусов выше нуля?

Замполит Заруб обхихикал воспоминания лета 2022 года. Жарко было, а пляжи рядом.

– И вот группа добровольцев реализовала дикую идею. – Заруб снова подключил к генератору электрочайник. – Набрали в домах сарафанов женских, платьев, напялили на себя и полезли в воду. Освежиться. Мол, местные жительницы пришли искупнуться, не стреляйте в ридных жинок. Да не подумали о том, что у батарейцев с острова Первомайский импортная оптика дальномеров есть. Вот в окуляры и узрели этих Кончит. Бородатых тетенек окатили залпом. Но, видимо, сами минометчики на момент выстрела хохотали до слез, так как мины легли с большим перелетом. Купальщицы с воплями брызнули в блиндажи. И смех и грех! Так что мы смотрим на пляжи, а окунуться не получается. Вот и почесываемся, как тот ежик из анекдота.

Где как, а на позициях рот на Кинбурнской косе питьевая вода была привозная. Ни постираться, ни помыться. Местные жители давно забыли, что такое электричество в домах. Сейчас лишь ветер играет с оборванными проводами линии электропередач. Новичка на позициях определяли мгновенно, поскольку он, спустившись в блиндаж, инстинктивно начинал искать рукой у входа выключатель. Или спрашивал старшину, где тут можно постираться.

Утренний кофе пили на свежем воздухе, сидя с замполитом роты, у которого был позывной Заруб, – тоже, кстати, кадровым военным, выпускником военно-политического училища. Раскладной столик со стульями под навесом маскировочной сети. Непогода улеглась, успокоился ветер, выглянуло солнце, и запахло растворимым кофе.

А замполит роты Заруб, раскуривая сигарету, рассказывал об особенностях театра военных действий, где и состоялся наш военно-полевой завтрак.

– Сейчас на Кинбурнской косе установился паритет. Их, – он кивнул в сторону Днепра, – где-то тысяч четырнадцать. Нас тут… почти наполовину меньше. Численного превосходства нет ни у кого. У нас хорошо с артиллерией, авиация всегда прилетит… Да, Андрюха?! – шутливо уточнил он у молодого офицера – авиационного наводчика, размешивающего ложечкой сахар в кружке с кофе. – Черноморский флот может помочь ракетным ударом. Мы в зоне поражения силами моряков-ракетчиков. Серьезный морской десант укры высадить тут не могут. Вот остров Первомайский к нам ближе всех. Чуть более трех километров от нас. Катера у них есть, но… Большая часть расстояния между нами – отмель с глубиной от полутора метров до метра восьмидесяти… Эти катера будут царапать дно. И вброд пехота по ним не пойдет с 30 килограммами выкладки, да еще под огнем. До побережья Очакова еще дальше. И потом, десант надо пополнять, снабжать. А это уж совершенно невозможно. Высадить десант могут и с вертолетов – что для них 12 километров? Ну, допустим, используя тактическую внезапность, они высадят первую партию, сомнут нас, добровольцев-казаков первой линии обороны… А за нами еще линии обороны. Нет, конечно, можно найти фанатичных нациков и бросить их сюда. Но тут они и полягут. Разве что для пропагандистского эффекта для западных зрителей, мол, силы ВСУ атакуют Кинбурнскую косу…

Боевые действия на Кинбурнской косе можно назвать противостоянием. Позиционной войной. Это не ожесточенный встречный бой под Артемовском или атаки под Изюмом. Вот там, как определил наш комбат, было «рубилово». До ручных гранат схватка доходит. А на Косе такого нет. Три с лишком километра – даже для дальнобойной снайперской винтовки или пулемета далековато. И противника живьем практически не видишь. Зато ежесекундно находишься под угрозой ранения или смерти и никак увернуться от нее не можешь. Разве что затаиться под маскировочной сетью, едва услышав в небе рокот мотора беспилотной авиации ВСУ…

– Диванные эксперты уверяют, что укровский беспилотник сбить из ручного оружия нельзя! – хмыкнул ротный командир Назар, разглядывая у блиндажа небо над Днепром. – Можно! Наш боец в первой роте сбил такой, расстрелял из ручного пулемета. БПЛА неосторожно снизился, а пулеметчик был быстр и меток. Только это редкий случай.

Тут в небе будто в подтверждение рассказа появился, покачивая крыльями, БПЛА. Вспомнилось про удачливого пулеметчика, и рука будто сама сдернула с плеча автомат…

– Не дури, – раздался хладнокровный голос Назара. – Метров 500, не меньше. У тебя не пулемет, а короткоствольный АКС. Беспилотник не достанешь, зато нас обнаружишь. По-глупому получить по башке можем. А смысл? Пойдем, обед готов уже.

А беспилотник, коршуном покружив в небе, развернулся в обратную сторону. Ротный вздохнул, глядя ему вслед.

– По уму тут не пулеметы нужны, а антидроновые ружья. Но ты их видел?

– Один раз в Новочеркасске. Дали пару минут в руках подержать. Такая штука, будто лазерное ружье в фильмах про космические войны.

– Вот то-то и оно. Ладно, пошли, война войной, а обед по расписанию.

На печке разогрели открытую банку тушенки, разломили сухари. Ротный продолжал вспоминать о недавнем. От электропривода от генератора вскипела в чайнике вода.

– Вот как у нас боец пришел обедать. Снял броник, автомат повесил на крючок у двери. Только взял банку тушенки… У входа бабах! Дверь в блиндаж вышибло, все оглушены, но главное, броник его, что висел у двери, в четырех местах пробило насквозь. И главное, его «калаш» пополам разрубило, на две части. Как спичку.

– Автомат-то списали? – брякнул из глубины блиндажа голос.

– Нет, блин! Склеили! – рассердился Назар. – Чем дурацкие вопросы задавать, накат над блиндажом, когда поедите, еще один сделайте. Живее будем!

Плохое настроение ротного можно было понять. Утром ему поступил из штаба приказ – прекратить квартировать в брошенных сбежавшими богачами особняках. И личный состав переселить в блиндажи и в землянки. То есть жить по-фронтовому.

До свиданья, дорогие гарнитуры в спальнях и резное панно на стенах столовых-кухонь. Сейчас все, кто мог, накатывали бревна на крышу блиндажа штаба роты и устанавливали генератор, печку и оборудовали стол для пульта связи. И всем прочим пришлось перебираться с роскошных диванов и кроватей на нары блиндажа. Один накат из бревен укрепляли за другим. Посыпали сверху дерном и натягивали сверху маскировочную сетку. От снаряда системы залпового огня не спасет, но минометный подарок выдержит.

Замполит Заруб с сердечной аритмией и с высоким давлением от тяжелых работ был отстранен и, наблюдая за небом, объяснял переселение с объективным анализом кадрового политработника.

– Позвонили и потребовали вывести личный состав на первой линии из брошенных дворцов и хат. Мол, так можно уберечь бойцов от огня артиллерии и беспилотников противника. Отчасти правильно. В замаскированный блиндаж труднее попасть, чем, скажем, в замки да дворцы. Но я что-то не помню, чтобы в их сторону хоть один снаряд из-за Днепра прилетел. А вот в блиндаж в батальоне «Терек» беспилотник точнехонько заряд положил. Один двухсотый, четверо трехсотых, двое тяжело. А я думаю, что кто-то с той стороны сильно обеспокоился сохранностью своего «культурного наследия» и настоял, чтобы казаков из усадеб убрали. Дабы не было соблазна у артиллеристов ВСУ попасть в эти шедевры архитектуры. Хотя местную школу они так раздолбали – во-он… одни руины стоят.

– Что-то в этом есть, – согласился старшина роты с необычным позывным Туземец. Он отслужил в погранвойсках, ветеран обеих Чеченских кампаний. Невысокий, крепкий, он обожал сидеть в «княжеском» кресле напротив огня печки. – Тут месяц назад приехал один собственник брошенного дома. Прописка у него была, поэтому его военная полиция сюда пропустила. К нам претензии – мол, по какому праву заселились в его хоромы?! Ротный ему: «Ну, заселяйся ты, мы перейдем в другие…» Покрутился, поругался и слинял. А дня через три укры так сильно по этому особняку палили. Хорошо, мы просекли и сразу из этого дома съехали.

Пожалуй, единственный, кто был счастлив от переезда, – щенок по кличке Утес. Помните щенка из польского мультфильма про Лелика и Болека? Вот точно такой же породы, также весь в бело-бежевых пятнах. Он рвался облизать каждому лицо и выражал радость оттого, что все теперь в одном месте. И всех можно облизать сразу. Разве что придется бело-рыжему «добровольцу» еще пробежаться до особняка, где устроен наблюдательный пункт. Обустроили блиндаж. Довольно просторный, сухой и теплый. Деревянные нары в два яруса. Натаскали из брошенных домов одеял, подушек, покрывал. Затопили печку-буржуйку, причем опытный старшина утроил так, что дым шел не вертикально, а горизонтально, чтобы печку в блиндаже не увидели «оком» ударного беспилотника. Установили два письменных столика, яркая настольная лампа сияла светом от генератора. Военно-полевой кабинет получился. В нем мы с ротным толковали о трудностях позиционной войны на Кинбурнской косе.

– Не поверишь, но сейчас на 22 километра нашей обороны всего 191 боец. Это если считать вместе с тобой, – усмехнулся Назар. – Конечно, за нами есть позиции с сильными подразделениями. Но ребята мои устали и от постоянного напряжения, ежеминутного ожидания смерти. Виду никто не подает, но я же понимаю чувства своих людей. Нужна ротация с передовой хотя бы раз в месяц-два. Пусть в ближний тыл. Но чтобы там передвигались без опаски, чтобы выспались безмятежно, чтобы могли от души в баньке попариться. Не про женщин и спиртное говорю. Хотя тут не трезвенники и не аскеты воюют. Нужен отдых, а не получается пока.

Пискнул аппарат полевого телефона, ротный переговорил и поднялся.

– Мы со старшиной за боеприпасами – подвезли. Нет, ты сиди здесь. Грузчик из тебя никакой, а лишние зрители там ни к чему.

И поправив автомат, вышел из блиндажа.

Что самое жуткое на фронте? Внезапная тишина. Все понимают, что она не к добру. Страшно было не столько под обстрелом минометов, не только под прицелом оптики беспилотников. Честно – панику испытал лишь ранним утром, на своем ложе в блиндаже, на самом дальнем от входа. Поздно вечером заснул. Утро… На часах 7. В блиндаже ни одного человека. Даже старшины нет у печки. Даже лейтенанта – авиационного наводчика. Не слышно и шелеста дождя по крыше блиндажа. И замер генератор, не было слышно его привычного гудения.

Холодная испарина на лбу. Мы окружены? Разбиты? Но почему нет ни выстрела? Руки нащупали автомат. Уже хорошо. Оружие на месте. Вставил рожок, но с предохранителя все же не снял. Быстро надел берцы и, напялив бронежилет, покрался к выходу. На улице были слышны голоса. Чьи? Рывком отодвигаю брезентовый полог, служивший в нашем блиндаже входной дверью.

– Проснулся, Нестор? – улыбнулся старшина. – Храпел на весь блиндаж, как тигр. А у нас тут солнышко вышло, вот курим. А заодно и генератор мазутиком заправляем.

– Можно подумать, я тут один в блиндаже храплю, – буркнул я в ответ и склонился зашнуровывать берцы. А кому бы в этот момент было бы не страшно?

Первые сутки на передовой кардинально меняют представление о жизни у каждого. Как в детской игрушке «Калейдоскоп». Движение – и в окуляре иная картинка-мозаика. Тыловикам часто трудно понять фронтовиков. Добрые люди шлют нам пряники и печенье… Пока доедут до нас, превратятся в камни. Или раньше слали книги, по наивности… Запомнился пример в батальоне под Луганском. На самодельном столике была разложена шахматная доска и расставлены фигуры редкой красоты. То ли кто-то из волонтеров привез, то ли в разбомбленном доме кто-то подобрал. Никто толком не знал, откуда и как появились тут эти шахматы. И никто не играл, будто музейный экспонат это – руками не трогать. Через час прибыв в подразделение, спросил:

– А почему никто не играет, нет шахматистов?

– Нет, – ответил дневальный, – есть. Сдвинь фигуру, может быть, кто и подойдет.

В первый день сдвинуть фигуру не решился. А потом… А потом, как и всем в подразделении, стало не до шахмат.