Патриция Болдуин

В бруклинском Грин-Вуде ничто не напоминало о суете Нью-Йорка: не грохотало метро, не спешили прохожие и не доносился вой полицейских сирен. Будто очередной Центральный парк: высокие деревья, красивые памятники, живописный пруд. Но вместо семей на пикниках всюду могильные плиты. Сотни людей, чьи жизни закончились, – и я могла быть одной из них. Эта мысль не пугала, скорее… давала сил: пока я дышу, у меня есть возможность все исправить – совершать добрые дела, идти к целям, любить…

Любить.

Вчера состоялось открытие «Эль-Эль», и я призналась, что не могу без Джона Голдмана. В первую очередь я призналась себе и мечтала строить с ним будущее. Но прошлое напоминало зловещую тень.

– Ты не виновата, Патти. На твоих глазах погиб любимый человек. Ты не могла адекватно мыслить, – заявил отец в тот день, когда мы сбежали из Нью-Йорка, – твои друзья совершили убийство, а не ты.

Папа повторял эти фразы, пока я не поверила, и думал, что защищает меня. Когда я рассказала ему, что все вспомнила, он остался при своем мнении: мое будущее было бы разрушено. Но чувство вины росло, как опухоль, трансформировалось, и вместо переживаний о смерти полицейского я корила себя за сломанные судьбы: родителей, Калеба, Дэни. В Луксоне я пыталась исправить мир: объясняла девочкам важность личных границ, выбивала оружие из рук хулиганов, вступалась за пострадавших от насилия. Мне хотелось сделать мир лучше, но в Нью-Йорке я едва не потеряла себя – работа в порноиндустрии ломает многих. Оказалось, я искала искупление не там и не для тех.

Ветер зашумел, трава коснулась могильной плиты. Лукас Родмиро. Сын. Брат. Защитник. Буквы блестели на солнце, а в моем списке к пункту «помочь родителям» добавился новый: «Разыскать семью Лукаса Родмиро». Мои слова не вернут Лукаса, но, возможно, близким станет чуть легче. Им следует знать, что кто-то из причастных к его смерти искренне раскаивается.

Покидая кладбище, я вдруг остановилась. На одном из старых надгробий увидела знакомое имя. Эмили Браун. Я дотронулась ладонью до плиты, словно попыталась согреть холодный камень.

– Не волнуйся, Милли. Я позабочусь о Джоне.

По пути в театр мои мысли вновь заняла роль. Дело теперь не только в успехе, в желании впечатлить родителей или в мечте всей моей жизни. Выступление на Бродвее означало большее: я оставляю за спиной все плохое и двигаюсь вперед.

В больнице я упрямо учила текст, а Голдману приходилось быть моим принцем. Он не жаловался, когда в сотый раз повторял реплики Эрика. Пусть Джон называл себя придворным шутом, для меня он был принцем – в реальности принцы давно не борются с драконами и не помогают снять проклятия. Они верят в своих принцесс, и порой сильнее, чем принцессы верят в себя. Джон заботился обо мне, развлекал, а когда в больницу вдруг пришел Патрик, мой бывший сосед по квартире, Джон пообещал, что поможет ему с работой – в «Эль-Эль» как раз не хватало вышибалы.

Но у «Маджестика» мое настроение резко испортилось.

Охранник снимал афиши. Я увидела красочный плакат девушки с огненно-рыжими волосами: он упал к ногам охранника, словно последний осенний лист. Все внутри меня также полетело в бездну.

Запыхавшись, я спросила:

– «Русалочки» не будет?

Охранник печально кивнул:

– Актриса не в состоянии играть. Спектакль отменяют. Бедная, бедная девочка… – он начал скатывать плакаты, а заодно и мои мечты, в трубу.

Нет. Нет-нет-нет!

Я пошла на поиски режиссера, и мне повезло: в коридоре Майкл разговаривал с Ребеккой. Мистер Скотт выглядел так, будто уже попрощался с проектом – понуро опустил плечи и нервно размахивал незажженной сигаретой. Не медля ни секунды, я закричала:

– Майкл! Не отменяйте спектакль!

– Патриция…

Я не слушала:

– Мои родители и друзья придут, мне важно, чтобы они увидели…

– Сочувствую, – перебил режиссер. – Да, знаю, ты звонила. Но это плохо пахнет. Второй раз главная актриса попадает в больницу. Поговаривают, что роль проклята.

– Я в порядке! Смотрите, – прыгнув на месте, я сделала несколько танцевальных па… Ай! Прикусила губу, чтобы не застонать от боли – резкие движения беспокоили рану. Но отступать я не собиралась: – Мне намного лучше, и я выучила текст. Петь и танцевать точно смогу!

– Майк, брось, – Ребекка провела ладонью по руке мистера Скотта. – Дай ребятам шанс.

– Бекка… – Майкл зарделся и покачал головой.

Я умоляюще смотрела на Ребекку. Она выпрямилась, словно планировала защищать не только меня или «Русалочку», но и нашу общую мечту – мир, где молодых актеров воспринимают всерьез.

– Под мою ответственность, – сказала Ребекка.

Майкл секунду колебался.

– Мы не вернули билеты, а я не суеверен, так что…

Ребекка облегченно вздохнула и поцеловала покрасневшего Майкла в щеку. Ура! Я заулыбалась, как будто уже сыграла в спектакле своей мечты.

Из колонок звучал блюз, а десятки зеркал отражали солнечный свет, бьющий сквозь панорамные окна. От количества свадебных платьев кружилась голова. Лампы теплого света выгодно подчеркивали драгоценные камни, складки шелка и мягкий шифоновый блеск. Не знаю, каким образом Астрид выберет идеальный наряд – она померила четыре платья, и каждое сидело на ее фигуре великолепно. Я ждала пятый вариант.

Вау! До этого Астрид показывалась из примерочной в образе диснеевской принцессы: пышные юбки, корсеты, расшитые бисером ткани, длинные шлейфы. Но сейчас она надела кремовое платье из шелка, на вид простое, но с элегантным разрезом на бедре.

– Смело, – прокомментировала я.

– Теперь я смелая, – ответила Астрид и покрутилась перед зеркалом. Наши взгляды пересеклись, и она воскликнула: – Мы в Нью-Йорке! Выбираем мне свадебное платье. Звучит будто ожившая мечта.

– Так и есть, я ни разу не сомневалась в нашем плане. Покупаем?

Астрид кивнула и позвала консультанта.

Нью-Йорк был в своей стихии: пробки на улицах, торопливые прохожие, громкие аниматоры, ловкие велосипедисты. После свадебного салона мы заглянули в кофейню на Седьмой авеню.

Колокольчик звякнул, впустив нас в мир ароматных напитков и сладких десертов. Я побежала к столику у окна, по пути заприметив на прилавке шоколадный маффин – он будет моим!

Наслаждаясь выпечкой, я не сразу увидела пытливый взгляд Астрид.

– Что насчет тебя, Пат? – Она указала вилкой в мою сторону и съела лист салата. – Не терпится посмотреть спектакль. Кстати, ты же решила стать киноактрисой?

– Ага, на Бродвей меня занесло случайно. – Я покончила с маффином и сказала: – Джон пригласил меня в театр, и после этого… – я погрела руки о чашку с латте, выигрывая время, – много чего произошло, и Джон всегда был рядом. Не думала, что Клоун такой чуткий. А я… – в горле застыл ком, – ценю его поддержку так сильно, что не могу выразить словами.

Астрид хитро улыбнулась.

– Ну, давай! Спрашивай, – я неловко заломила пальцы, но в глубине души понимала, что готова к расспросам. Давно готова.

– Зачем мне что-то спрашивать? Все и так понятно.

– Что тебе понятно, Асти?

– Ты влюблена! – вынесла она вердикт. – Я каждый день вижу в зеркале такое же лицо, – она скорчила гримасу, будто пьяная, и рассмеялась. – Это любовь, крошка!

Я приготовилась отрицать. Но… Какой смысл? Даже Астрид заметила правду, а не то, что хотела видеть ее романтичная натура.

– Джон мне дорог, – я смутилась и махнула ладонью. – Хватит обо мне, скоро твой день! Нужно выбрать букет, торт и… и…

– И ты ответишь на один вопрос, прежде чем завалить меня свадебными хлопотами, – взмолилась Астрид. – Вы… эм… – она замолчала и постучала вилкой по тарелке.

Ей не надо было продолжать. Я все поняла без слов.

– Мы пробуем… – я замялась, – разное. Это любопытно.

Астрид перегнулась через стол и накрыла мою ладонь своей.

– Я не буду осуждать тебя, Пат, и никто не будет. В нашем узком кругу уж точно.

Асти хихикнула и съела пару листьев салата. «Никто не будет осуждать». Могу ли я снять броню и наконец-то рассказать подруге всю правду? О порноиндустрии, Калебе, моих родителях, убитом полицейском… Астрид сияла от счастья из-за предстоящей церемонии, поэтому я решила оставить правду на потом. Но страх, что она отвергнет меня, побледнел.

– Представь, Джон бывает нежным.

– Кто? Мистер Голдман? – Астрид выпучила глаза. – Не верю!

– Мистер… – я засмеялась. – Когда он ходит в одном полотенце по квартире, то не выглядит таким важным…

Я прикусила язык, но было поздно. Астрид с настырностью питбуля начала выпытывать у меня подробности, и я поняла, что откровения будто ждали своего часа: я говорила о Джоне, о его умении найти правильные слова и выслушать, о доброте, внутренней силе, уязвимости, страсти… И улыбка не сходила с моего лица.

Утром перед спектаклем я напоминала ужаленную собаку: носилась из стороны в сторону и волновалась так, будто на кону судьба всего мира. Каждая мелочь казалась катастрофой – тугая шнуровка корсета, недостаточно пышные кудри, не тот оттенок красной помады. Я не столько боялась сцены, сколько очередного провала. Отказы и неудачи кружили вокруг, как рой пчел. Откуда-то появился тремор и заикание.

Но сейчас, когда я пряталась за кулисами, а до спектакля оставалось всего пара минут, волнение отступило. «Ты справишься, Пат, ты на своем месте», – сказал Джон перед тем, как Майкл с криками выгнал его из гримерки. И сейчас я повторяла эту фразу как заклинание.

Приоткрыв бархатный занавес, я выглянула в зал. Все места заняты: на бордовых креслах ждали начала люди самых разных возрастов, в элегантных нарядах и с дорогими украшениями. Мое сердце забилось с удвоенной силой, и я посмотрела на первый ряд. Там сидели мои близкие. Родители – непривычно нарядные, в последний раз я видела их такими до переезда в Луксон. Мама вертела в руках бинокль, а папа рассматривал узоры на потолке. Дерек что-то шептал на ухо Астрид, и она застенчиво улыбалась. Джон… Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся, согревая меня изнутри. Я представила, что после спектакля мы снова пойдем в тот итальянский ресторан, только теперь вместе.

Вчера я попросила мою группу поддержки не заглядывать в программки – там были кадры из предыдущих спектаклей. Я хотела, чтобы они впервые увидели «Русалочку» в моем исполнении. И я засветилась от счастья, когда поняла – они сдержали обещание и единственные сидели без программок. Мне стало так хорошо. Не от возможного успеха, а потому, что близкие здесь. Кто-то поддерживает активнее, кто-то осторожнее. Все они сегодня на моей стороне. Вдохнув поглубже, я мысленно поблагодарила каждого и шагнула на свет.

Занавес поднялся, демонстрируя зрителям морские декорации. Прежде чем начнется магия с другими актерами и сменой действий, я должна спеть вступительную песню. Расправив юбку бледно-голубого платья, я открыла рот, но музыка не заиграла, а тишина повисла в воздухе, как грозовая туча. Люди перешептывались и неодобрительно хмурились. На секунду показалось, что я сплю. Тот самый дурной сон, в котором забываешь надеть штаны. Но со мной все в порядке – платье, прическа, макияж. Что происходит? Во рту пересохло, пальцы задрожали. Родители, Астрид, Дерек, Джон… Они ничего не понимали. Так… Наверное, заело аппаратуру. Сделаю вид, что все в порядке, и буду петь без музыки. Я выпрямила плечи.

– Патриция, – прошептал мистер Скотт. – Быстро назад!

Помедлив, я поклонилась и ушла. Тяжелая бордовая ткань отрезала меня от зрителей. Секунду глаза привыкали к слабому электрическому свету, и я увидела Майкла в окружении других актеров. По хмурым взглядам я поняла – ничего хорошего не будет. Даже Барбара не улыбалась.

– Ты серьезно? – режиссер цокнул языком. – Психованная.

– В чем дело? – я похолодела. Странное состояние, когда ничего не сделал, но чувствуешь себя виноватым. – Майкл…

– Вот! – он кинул мне под ноги программку. – Ты уволена!

Буклет упал на царапанный паркет, а мистер Скотт пошел на сцену. Сквозь громкое биение сердца я расслышала его слова:

– Приносим извинения… Вернем деньги…

Ноги одеревенели, на руки будто подвесили гири, а внутренний голос вопил: «Не трогай!» Но я нагнулась и подняла буклет. Развернула программку…

Мир разбился вдребезги. Мир, в котором я успешно выступила на Бродвее, а близкие мной гордились. Внутри программки вместо обычных кадров из спектакля были мои фотографии: скрины из видео, снимки с фотосессий. Я голая. В отвратительных позах. Униженная.

Воздух кончился. Слезы сдавили горло. Нет… Нет… Нет! Я подняла голову и столкнулась с осуждающими актерами. Они видели буклет.

– Извините.

Самое мерзкое во всей ситуации, что эти кадры были сделаны с моего согласия. Стыд похож на огонь, и я сама подлила бензин. Кто-то поджег меня, и теперь я горела у всех на глазах. Я вытерла потные ладони о платье и бросилась в коридор. Распустила волосы, втянула голову в плечи, сгорбилась. Но мой образ был слишком ярким. Слишком заметным. Все сопоставили два и два, тыкали в меня пальцами, осуждали. А я смотрела себе под ноги, всхлипывала, дрожала. Трясло как в простуду.

Мама и папа. Астрид и Дерек. Что мне им сказать? Как бы Джон ни пытался объяснить, что стесняться нечего, для общества табуированные темы такими и оставались. Джон! Я нашла в толпе его бронзовые волосы, темно-синий костюм, точеный профиль… и гнев стал обвинением:

– Это сделал ты?!

Я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В расфокусировке все, кроме Джона. Он сочувственно опустил уголки губ.

– Ты распечатал те фото?! – я кинулась на него. – Потому что я не стала афишировать отношения? Ты жалок!

– Пат, нет… – он ловко поймал меня в кольцо рук.

Я вырывалась и кричала:

– Ты хотел, чтобы мои родители узнали! Ты сделал выбор за меня! Они узнали! Но почему в театре? Зачем? За что?! – От криков я охрипла. – Все на меня смотрят, и… и… Меня не возьмут ни в один спектакль!

Джон соединил ладони за моей спиной. Я вздрагивала в его объятиях и вдыхала знакомый аромат – морские и древесные ноты. Штиль и молчание леса. На краткий миг удалось поставить кошмар на паузу.

– Я бы никогда с тобой так не поступил.

Новый поток слез охладил мои щеки.

– Тогда кто?! – Я оттолкнула его и всплеснула руками. – Кто?!

– Не знаю, – Голдман сжал зубы, – но я выясню и убью его.

Представить не могу, кто настолько жесток к моим чувствам.

– Патти!

Я обернулась. Мир пришел в движение – завертелся, закрутился. Сдавил мои ребра. Сквозь пелену слез я увидела, что в коридор выбежали родители: их лица побледнели от шока. Следом торопились Астрид и Дерек, они спорили. Астрид поймала мой взгляд и замолчала. Подруга, родители… Они никогда не посмотрят на меня так, как прежде.

В голове зашумело, и я испугалась, что потеряю сознание. Это не трепет перед выступлением. Это панический ужас. Я сделала пару несмелых шагов назад, развернулась и побежала к выходу.

– Кошечка! Вернись.

Его крик заставил меня замереть на месте. Пригвоздил к полу, лишил воли – инстинктивно. Он мой Доминант. Мой мужчина. Всегда был на моей стороне. Мог ли он предать меня?

Нет. Наверное, нет. Но я не могла связно думать. Не сейчас.

Гонимая стыдом, я вновь бежала прочь: спотыкалась на мраморном полу, врезалась в зрителей, игнорировала боль в бедре. Люди оборачивались, опять шептались. На меня словно был нацелен огромный прожектор.

Я стала звездой, но слава оказалась горькой.

Чтобы забыть обо всем, я не придумала способа лучше, чем напиться. Совсем не осталось сил видеть перед глазами разочарованные лица родителей и обиду Астрид – это больнее всех сессий с Джоном. Забавно, что он приучил мое тело к боли, но душа осталась ранимой.

Джон. Сердце подсказывало: он на моей стороне. Но с каких пор я слушаю сердце?! Любовь ведет меня по кривой дорожке. В первый раз я попала в неприятности. Во второй…

«Кошечка». Я вздрогнула, когда услышала эхо властного баритона. Повернулась на барном стуле и прищурилась, всматриваясь в темный зал в поисках знакомого силуэта, но за столиками сидели другие люди.

Не знаю, что случилось со мной во второй раз. Я пыталась анализировать реакцию тела. Почему встала как вкопанная посреди коридора? На целую секунду я послушалась. Но мы Дом и саба на сессиях, и я не собиралась размывать границы в реальной жизни. И все-таки когда я думала о безграничной власти над моим телом и разумом, бедра непроизвольно сжимались. Голдман подчинил меня на уровне рефлексов.

Я выругалась и подозвала бармена.

– Повтори, – указала на пустые шоты текилы.

Бармен радостно забрал всю наличку из моего кошелька, а я накидалась быстрее, чем успела передумать. Волшебство текилы – анестезия для реальности. Я знала, что завтра придется столкнуться с последствиями, но сегодня… мне не хотелось быть собой – Патрицией Болдуин, разочарованием.

И когда ко мне подсел красивый парень, губы сами произнесли:

– Поцелуй меня.

Брюнет засиял. Надо же, не пришлось покупать выпивку! Расстроенная женщина – идеальная добыча. Он с готовностью засунул язык мне в рот, и тошнота подкатила к горлу. Я отпрянула.

– Как ты хочешь, детка? – спросил он мерзким маскулинным тоном, который большинство парней считают сексуальным. Ошибочно считают.

– По-другому! – потребовала я. – Так, чтобы мне понравилось.

Он схватил меня за шею и попробовал снова. Фу. Слишком мокро, слишком… никак. Голдман целуется иначе: дерзко прикусывает, нежно касается языком, отчего колени дрожат, а голова пустеет.

– Нет, – я помотала головой. – Отвали.

– Хватит ломаться, – нетерпеливо бросил парень, – и тратить время понапрасну. Ты хочешь, я вижу!

Он засунул руку мне под платье, но вместо бабочек в животе – мерзкие тараканы по коже. Секс со случайным парнем не доставит мне удовольствия. Будет пресно, скучно и… предательством.

– Пошел вон. – Я поднялась с табурета. – Или позову охрану.

Парень выругался, но настаивать не стал. Пробормотал что-то про охреневших рыжих и устремился в толпу за новой жертвой. А я заказала такси, чтобы вернуться домой. Туда, где получу заслуженное наказание.

Ключ не попадал в замок, а связка выпадала из рук, звенела и злила меня, но с пятой попытки я смогла открыть дверь.

– Ура, – получилось хрипло, шепотом. От алкоголя голос всегда садился на пару октав, а мысли разбегались врассыпную.

Переступив порог, я взвизгнула от неожиданности – Голдман стоял в коридоре, скрестив руки на груди. Его взлохмаченные волосы и каменное лицо подсвечивал тусклый светильник из спальни. Я посмотрела ниже: белая футболка, шорты. Молодец, подготовился – легче сдернуть шорты, чем возиться с ремнем на брюках.

– Клоун… – я не удержала равновесие и рухнула в его объятия.

Удивительно, как получилось дойти до квартиры без падений. Очередной рефлекс – с Джоном я теряла контроль. Улыбка тронула мои губы, несмотря на отвратительное состояние внутри – я не заслуживала ничего хорошего, особенно его объятий.

– Рада тебя видеть.

– Не боишься того, что я с тобой сделаю?

Его дыхание обожгло ухо, и все внутри напряглось от предвкушения.

Я не растерялась. Опустила руку и погладила член сквозь ткань шорт.

– Требую. Накажи меня.

Секунду он оценивал обстановку, а его член под моими пальцами твердел. Вдруг Джон отодвинулся, чтобы освободить свое достоинство, но по-прежнему держал меня, иначе бы я свалилась на пол.

– За что? – спросил холоднее.

Разве нужны аргументы? Я плохая, вот и все. Дерьмовая подруга, дочь, девушка. Отвратительная актриса. И только он мог облегчить мои страдания.

– Давай. Сделай со мной то, чего никогда не делал. Самую… – язык заплетался, – мерзкую фантазию. Я готова на все.

Джон коротко рассмеялся, а я настаивала:

– Серьезно. Никаких табу. Помнишь то видео, из-за которого ты понял, что тебе нравится причинять боль? Можем повторить. Наблюдай – пусть незнакомые типы мучают меня, – он усилил хватку на моих запястьях. Да, я в верном направлении. – Всю ночь… Днями… Неделями…

Он схватил меня за талию, оторвал от земли и понес в спальню. Я вскрикнула от неожиданности, а тело отреагировало по-своему – жаром на щеках и влагой между бедер. Меня взволновала не фантазия о видео, а Джон. Что он сделает со мной сейчас? После того, как я раздразнила его?

Он опустил меня на кровать, и я потянула его на себя. Джон упал, в последний миг выставив руки вперед.

– Для пьяной ты слишком сильная, – усмехнулся он.

Достаточно болтовни. Перейдем к делу. Я намокла от хриплого шепота. От его запаха и силы. От того, как он прижимал меня к кровати.

– Клоун, – я поерзала под ним. – В баре я целовалась с другим парнем.

Лицо Джона напряглось, а из горла вырвался тихий рык.

– Мне не понравилось. Я думала о тебе…

Джон перевернул меня на бок: я выгнулась, предвкушая, как он сорвет с меня белье и ворвется в тугую плоть без прелюдий. Потому что я – его.

Но Джон снял с меня обувь и лег рядом. Никаких попыток раздеть и трахнуть, а его член лишь пару секунд упирался мне в поясницу. Обуздав похоть, Джон прижал меня к себе. Одна его рука покоилась поперек моей груди, не позволяя отодвинуться, а второй ладонью он водил вверх и вниз по всему телу: ласково, медленно, успокаивающе.

– Я не буду наказывать тебя сегодня, потому что ты заслуживаешь самого лучшего наказания. – Мои глаза наполнились слезами, и я всхлипнула. – Мы справимся со всем, Пат. Мы все преодолеем.

Мы.

Это слово оказалось мощнее, чем прикосновение. Больнее, чем удар. И приятнее, чем поцелуй.

Слезы текли по моим щекам, мочили подушку, обжигали кожу, но главное, слезы дарили покой душе. Я выплакалась и смогла заснуть.

Неважно, что будет дальше.

Мы справимся.