Джон Голдман

Энджел была великолепна. Кнут в ее руках со свистом рассекал воздух и опускался на спину мужчины как хирургическое лезвие. Красные полосы хаотично украсили кожу сабмиссива. Он корчился у ног Домины, выкрикивал просьбы и мольбы, но не произносил стоп-слово. Раб доверял своей Госпоже, и она оправдывала его доверие.

Подчинение мужчин никогда не входило в список моих интересов, поэтому сцена впечатляла как акт искусства: идеальные паузы между ударами, чтобы саб мог перевести дух, но не успевал расслабиться, и властный голос Домины, от которого вздрагивали даже зрители.

– Она крутая, – пробормотала Пат рядом со мной.

Мы сидели в первом ряду, в то время как Дерек и Астрид отказались смотреть сцену – им не близки телесные наказания.

– Да, Эндж хороша, – ответил я. – Но ревновать бессмысленно. Ее мастерство меркнет перед магией, что происходит между нами…

Пат схватила меня за запястье и потянула прочь. У винтовой лестницы она остановилась и дернула меня за лацканы пиджака.

– Между нами ничего нет. Слышишь, Клоун? Ни-че-го.

Опять защищается. Отрицает. Ее поведение наскучило, будто заезженная пластинка. Я выпрямился и спросил ровным деловым тоном:

– Хочешь правду?

– Валяй, – она скрестила руки на груди.

Ее пальцы нервно барабанили по коже, словно Пат сама не верила в свои слова. Черт побери! Клянусь этим клубом – она не верила. Сопротивлялась из-за стереотипов, вбитых ей в голову.

– Тебе нравится испытывать боль и нравится награда после истязаний. Это как зависимость. Ты попробовала однажды, а теперь не можешь остановиться. Такова твоя суть.

Уголок ее губ нервно дернулся.

– Чушь. Я не собираюсь тебе подчиняться.

– Никто не говорит о классическом доминировании и подчинении. Наши отношения… они другие.

Патриция хмыкнула. Теперь она явно ничего не понимала.

– Я называю себя Доминантом, – объяснял ей терпеливо, – но отношения садиста и мазохиста строятся иначе. Нижние в подчинении терпят боль, чтобы порадовать своего Доминанта или в качестве наказания за проступок. Их главная цель – ублажать Верхнего. Они довольны, когда чувствуют власть над собой. Ты не такая, верно?

Она поморщилась.

– Я скорее уйду в монастырь, чем буду тебе прислуживать.

– Именно это и делает тебя совершенной, сладкая. Мне надоели покорные сабы. Ты дерзкая и смелая, этим мне и нравишься. А тебе нравится, когда я тебя мучаю, – я ласково ущипнул ее за щеку и получил ладонью по руке. – Ты мазохистка, Патриция Болдуин. Возможно, я открыл в тебе эту сторону. Возможно, ты всегда была такой…

– Никогда. У нас был уговор.

Она хваталась за отговорку, как за последнюю соломинку.

Я рассмеялся ей в лицо.

– Думаешь, это забавно?! – Пат размахнулась и… врезала мне.

Кулаком!

Я вытер кровь с губы.

– Мой парень умер! Моя подруга страдала! Жизнь моих родителей разрушило насилие! Мне не нравится БДСМ.

Ее голос дрожал, глаза блестели, но я знал: она говорила не всю правду. Она лучше меня видела грань между непростительным и приятным.

– Тайные желания нас не спрашивают, Кошечка. Они просто есть. И мы либо покоряемся, либо страдаем. Твои оргазмы были настоящими.

Пат отрицательно замотала головой, но в ее действиях пропала былая уверенность. Что ж, я думал, мы прошли стадию отрицания, но если нет…

– Предлагаю последнее пари: мы идем на экшен. Сейчас. Если ты кончишь, то мы признаемся Астрид и Дереку. А ты признаешься себе.

– В чем признаюсь?

– Что мы партнеры в БДСМ-отношениях, конечно.

Она подумала о чем-то большем? Готова к чему-то большему? Пульс подскочил от мысли, вдруг Патриция разделяет мои чувства.

– А если меня стошнит? – парировала она.

Я заметил, как Пат затеребила ткань платья.

Перспектива больше никогда не трахать ее сладкую киску, не видеть в момент удовольствия, не согревать в объятиях после – все это вызвало легкую тошноту, но я не подал виду.

– В таком случае мы останемся друзьями. Ради Астрид и Дерека.

Пат кивнула и пошла вверх по лестнице. Мне оставалось следовать за ней и сделать все, чтобы выиграть. Я не сильно волновался: знал, что прав. Тема звала ее, как сирена глупого моряка. И я прав также в том, что между нами давно что-то большее. Осталось донести истину до упрямой Кошечки.

Свет фиолетовых ламп подчеркивал бархатные текстуры мебели и блеск дерева. Я всегда любил этот оттенок – спокойный, глубокий, не вульгарный. Словно шепот среди крика.

Прежде чем пустить Патрицию в полумрак игровой комнаты, я сдернул с кровати плед, встал на кресло и накрыл тканью камеру. Дерек не увидит моих развлечений. Я говорил себе, что дело в шантаже – мне не хотелось новых рычагов давления, – но кровь вскипала от ревности.

Когда я открыл дверь, Пат медленно переступила порог и осмотрелась. На ее лице смешалось любопытство и недоверие.

– Что мне ждать: шелковые ленты, клубнику, взбитые сливки?

В ее голосе сквозила издевка, но я знал – ей интересно. Она может сколько угодно твердить, что происходящее не для нее, но глаза, сверкающие, как у ребенка в магазине сладостей, выдавали ее истинные чувства. Пат спохватилась и задала вопрос:

– Ты садист, а не романтик. Разве нет?

– Сегодня моя птичка ранена.

Пат задумалась.

На мгновение тишину нарушали только звуки из других комнат: стоны, крики, хлесткие удары – они напоминали, где мы находимся.

Я протянул руку и коснулся ее щеки, затем повел ладонью вниз, до подбородка. Мои плавные, нежные действия заставили Патрицию растеряться.

Она отпрянула и хрипло спросила:

– Дело в моем состоянии? Или пытаешься убедить, что ты не монстр?

– Тебе нравится, когда я монстр. Твой монстр.

Вместо ответа она выбрала прогуляться вдоль комнаты, рассматривая необычный для БДСМ-клуба интерьер. Я выбрал «ванильную» игровую. Никаких ремней, веревок, цепей и флоггеров. Только мягкий свет ламп. Аромат масел с нотками бергамота. Черный комод у стены. И большая кровать с шелковыми простынями.

– Это называется «медленная игра», – пояснил я, сохраняя дистанцию. – Не волнуйся. Больно все равно будет.

– Я не волнуюсь.

– Да. – Отвернувшись к комоду, я открыл верхний ящик. Достал мягкие темно-синие наручники на толстой цепочке, потер между пальцами мех и подошел к Пат. – Ты борешься. Но только тратишь время.

– Я могу уйти в любой момент? – спросила она непривычно серьезно.

– Как всегда, – кивнул я.

И она сделала то, чего я не ожидал, но искренне надеялся увидеть. Подошла ко мне, вытянула руки и позволила защелкнуть наручники.

– Мило, – прокомментировала Пат.

Маленький провокатор.

– Сегодня придется быть сдержанным. Веди себя хорошо.

– А пробка с хвостом идет в комплекте с подобием наручников? – поддразнила она.

– Есть кое-что получше, – из ящика я взял кожаную маску в форме кошачьей мордочки и кляп-шарик. – Идеально.

Когда я застегнул маску и надел кляп, Пат проворчала что-то в знак недовольства, и я сказал:

– За хвостом с пробкой нужно сходить в другую комнату…

Она протестующе застонала. Ее глаза вспыхнули, и я рассмеялся.

– Не дергайся. Если швы разойдутся, нам обоим влетит от Астрид.

Кошечка – да, сейчас я имел полное право так ее называть – замерла. Но в ее покорности был вызов: подбородок вздернут, брови нахмурены. Мне чертовски хотелось выпороть ее девятихвосткой или проколоть соски… Во рту пересохло. Я вспомнил кровь на своих руках и панику, сковавшую горло. Смогу ли я причинить ей боль после того, как едва не потерял?

Пальцы дрожали, когда я подошел к Пат сзади и расстегнул платье. Ткань упала на ковер, демонстрируя в полумраке соблазнительные изгибы. Я провел ладонью по гладкой коже, поднимаясь от щиколоток до бедер. Пат шумно вдохнула, а я повернул ее к себе лицом и погладил по лобку.

– Мне нравится, когда ты молчишь, – подтрунил я.

Она нетерпеливо дернулась, и я вцепился в ее талию. Посмотрел на повязку, охватившую левое бедро. Выглядело не так страшно, как неделю назад, но я все равно сглотнул отчего-то горькую слюну. Дотронулся до ее ранения, аккуратно погладил. Пат втянула носом воздух, и мышцы ее пресса сократились. Две стороны моего сознания боролись: инстинкты, следуя которым я любил истязать девушек, и что-то более человечное – желание оберегать. Например, уложить на кровать и долго трогать.

– Ай! Ты чуть не сломала мне нос коленом! – рявкнул я. Удар был несильным и причинил больше неудобств моему эго, чем мне. – Я возьму у Дерека урок по связыванию!

Пат что-то протестующе промычала.

– Не церемониться с тобой? – я вонзил пальцы в ее ягодицы.

Сладкие стоны ласкали слух и, разумеется, поднимали член.

– Как скажешь, маленькая соплячка.

Она закатила глаза от удовольствия и вновь сделала выпад, но я успел уклониться. Пат требовала продолжения. Во власти предстоящего удовольствия она забыла о своем правиле «не подчиняться». Ее соски затвердели и выпирали сквозь тонкий бюстгальтер, а на белье сверкнуло мокрое пятно. Возбуждение и мне туманило разум. Я подвел Пат к кровати, снял с нее обувь и приказал лечь на живот. Освободил от белья. Вдохнул ее запах, пару раз провел ладонями по округлостям. Руки чесались, но я сдержался и не тронул ее ягодицы. Успокаивала мысль: когда Пат восстановится, я задам ей хорошую порку.

– Подними ногу дважды, если захочешь прекратить, – объяснил я, потому что лишил ее и голоса, и возможности двигать руками. – Поняла?

Она согнула здоровую ногу, чудом не вмазав мне в нос. Опять. И ее дерзость отозвалась пульсацией в члене. Верно говорят, в каждом садисте есть частичка мазохиста. Мы пробуем на себе некоторые пытки, а стоит встретить достойного соперника, не против испытать боль и от него.

Но сегодня в планы входило довести мою сабу до исступления. Я взял из шкафа подсвечник с тремя красными свечами, зажег их и поставил на тумбочку. Пламя гипнотизировало, и Патриция смотрела на искусство огня, в то время как я медленно водил ладонями по ее плечам, лопаткам, спине и бедрам. Уловка сработала: массаж ее расслабил.

Я наклонил подсвечник с подтаявшими свечами. Пат вздрогнула, когда воск закапал ей на поясницу. Алые капли украсили ее спину, и я шумно сглотнул. Ассоциация с кровью исчезала. Кошечка в безопасности. Здесь, со мной, она всегда в безопасности. Я стер воск с покрасневшей кожи и просунул руку между ее бедер. Пальцы утонули в липкой влаге, а сквозь кляп я услышал нетерпеливый возглас.

Опираясь на руку, я наклонился и спросил:

– Тебе нравится такая боль?

Она закивала в знак согласия. Дернула бедрами, насаживаясь на мои пальцы, и вскрикнула. Этот крик мне не понравился. Перевернув ее лицом, я быстро расстегнул кляп и снял наручники.

– Потянула шов, – объяснила Пат. – Продолжай. Умоляю.

Ее глаза затянуло поволокой. Губы приоткрылись. Я не сдержался и украл ее поцелуй. Касание языка к языку вызвало ток по всему телу. Едва нашел силы не трахнуть мою сабу сейчас же.

Я снова взял подтаявший подсвечник и начал капать ей на живот. Пат застонала в голос, и это было самой красивой музыкой для моих ушей. Опера, проверенная веками, меркла в сравнении с просьбами продолжить.

– Закрой глаза, – сказал я, и Пат выполнила указание. Ее потрясывало от возбуждения.

Я заглянул в морозилку маленького черного холодильника и достал кубик льда. Корочка воска уже подсохла, поэтому я заменил его свежими каплями – они текли ниже, мягко обжигая лобок и набухший клитор. Пат закричала, попыталась сжать бедра, но я остановил ее ребром ладони. Она глубоко, рвано дышала, но глаза не открывала. Возбуждение в моих брюках уже причиняло дискомфорт. Я задул свечи, отставил подсвечник и сгреб высохший воск. На смену обжигающей боли пришел холод. Когда я провел подтаявшим кубиком льда по ее киске, Пат едва не кончила. От перепада температур ее тело взбесилось, и мне пришлось придержать ее, чтобы она не дергалась и снова не потревожила шов.

– Это не по-настоящему? – спросил я, скинув рубашку и торопливо расстегивая брюки. – То, что ты испытываешь. Грань между болью и удовольствием. Экватор наслаждения.

Она требовала разрядки и облегчения. Но я крепко держал Пат, не позволив так легко отделаться. Пряжка ремня звякнула, молния разошлась. Я достал готовый член, раскинул ее ноги и вошел, сорвав с ее губ протяжный стон, а у себя – все предохранители. Киска сомкнулась и запульсировала вокруг моего члена. Я ритмично задвигался и задал новый вопрос:

– То, как я трахаю тебя, а ты принимаешь – не настоящее?

– Сэр…

– Отрицай сколько угодно, но тело все сказало за тебя.

После этих слов я увеличил темп и несколько раз ущипнул ее клитор.

Пат взорвалась: эхо ее стонов звенело в моей голове, а я вбивался в нее, аккуратно придерживая и сохраняя баланс между грубостью и осторожностью. Через несколько минут я кончил. Черт побери. Это было восхитительно.

В голове стоял приятный туман, на сердце – легкость, и я не знал, как выживу, если Кошечка пошлет меня на хрен. Я бы назвал свое состояние счастьем. Да… Счастьем. Я надел боксеры, лег рядом и прикрыл глаза.

– Ты! Придурок! – Патриция врезала мне кулаком в грудь, выбив из легких весь воздух. – Сволочь!

– Остановись, сумасшедшая! – Я подскочил и отодвинулся от нее. – Когда мы поменялись ролями? Хватит меня бить!

Она сидела обнаженная, блестящая от пота, сексуальная и… злая. Скрестила руки на груди, снова выругалась. Ее зеленые глаза сузились.

– Что ты сделал со мной?! Я хочу боли! От тебя! Только от тебя, – закончила шепотом. Из ее рта вырвались всхлипы.

Пат закрыла лицо руками и разрыдалась.

Какого черта? Секунду я медлил. Что-то внутри сжималось и разжималось. Пат заливалась слезами, и раньше подобное поведение вызвало бы во мне раздражение. Что за слабачка? Тебе не место в Теме. Но рядом со мной не случайная саба, а моя Пат. Моя…

Я обнял ее, накрыл собой и готов был защитить от всего мира. Ее плечи тряслись, всхлипы переходили в вой.

– Хочешь, тоже делай мне больно. Я выдержу.

Она отстранилась и посмотрела на меня покрасневшими глазами. Ее маленький носик опух, а губы дрожали. И я еще никогда не видел зрелища прекраснее. Многие девушки плакали в моем присутствии – от злости, от боли, от облегчения. Но ее слезы… Они значили что-то другое.

– Я тоже меняюсь, Пат, – сказал честно. Закрываться, шутить, отрицать – уже не выход. – Мне нравится, когда тебе больно, потому что ты позволяешь причинять тебе боль. Но сейчас, когда тебе больно там, – указал на ее сердце, – мне ни хрена не нравится. Что я могу сделать для тебя?

Она помотала головой.

– Наверное, я рехнулась. Хогарт прав, эта индустрия… из-за нее в моей голове произошел какой-то сдвиг.

– Хогарт?

– Неважно, – Пат утерла слезы. – Да, мне понравилось. Настолько понравилось, что я поняла – ты был прав. Я хочу всего этого… с тобой.

– Моя любимая фраза «ты был прав», после «спасибо, Голдман», – я гордо выпятил грудь и получил удар под ребра. – Ай! Нам пора внести изменения в контракт: нельзя бить своего Доминанта.

– Заткнись и поцелуй меня, Клоун.

Я говорил, что мне не нравится подчиняться женщинам? Такие приказы я готов исполнять каждый день, каждый час, каждую гребаную секунду. Притянув к себе и зарывшись пальцами в ее волосы, я целовал Кошечку долго и страстно.

– Расскажем о нас после спектакля. Сейчас мне нужно думать только о выступлении. – Патриция стояла у зеркала и подкрашивала ресницы.

Я лежал на кровати, наблюдал за Пат и не мог не думать о том, что скоро она каждый день будет вот так собираться после ночи в моей постели.

– Джон? – Пат серьезно посмотрела. – Ты не против?

– Хм… Кошечка или трусливый мышонок? – попытался разрядить обстановку. Мне хотелось кричать о нас всему миру, но я как никто знал, насколько ей важен спектакль. – Конечно, сладкая. Но я все равно считаю, что твоим родителям нужно знать, на что ты пошла ради них.

Я не понимал, почему мне было важно, чтобы они приняли все стороны Пат. Возможно, потому что я сам не сыскал одобрение отца, а может, не мог видеть, как Патриция несет груз на своих плечах – нужно обсудить этот вопрос на следующем сеансе с психотерапевтом.

– Моим родителям нельзя ни о чем знать! Ни в коем случае, Голдман! – Пат подошла и пригрозила мне кулаком. – Ни в коем случае!

– Хорошо-хорошо, – я встал и притянул ее к себе. – Обещай, что после спектакля у тебя не будет никаких отговорок. Дерек и Астрид все узнают, а ты… – я оставил на ее губах поцелуй, – ты станешь моей.

Пат несмело улыбнулась:

– Мне впервые не хочется треснуть тебя за такой пафос.