Джон Голдман

Ступеньки кажутся бесконечными. Бегу и бегу. Пару раз едва не падаю. Цепляюсь за перила, хрипло дышу. В голове на бесконечном повторе телефонный звонок:

– Это офицер полиции. Мы нашли ваш номер в кошельке жертвы. У нее нет документов и мобильного телефона, но есть фотография…

– Что с Милли? – Холодею. Пальцы одновременно болят и дрожат. Судорога. Я подарил Милли наше совместное фото и написал свой номер – просто так, на всякий случай. – Что произошло?!

Срываюсь на крик, будто офицер изменит реальность. Придумает что-то… Поймет: я слишком взвинчен, чтобы со мной шутить, и повесит трубку. Он не сбрасывает. Милли… Милли любит розыгрыши. Сейчас отнимет телефон и засмеется: «Я дорога тебе, Тигр?»

Да. Очень.

– Милли?

– Вашу подругу убили. Примите мои соболезнования.

Третий этаж. В холле толпятся люди: работники мотеля, случайные зеваки и двое мужчин в полицейской форме. Окончательно убеждаюсь в реальности происходящего. Дверь дальнего номера распахнута настежь, и проем перекрыт черно-желтой лентой. Место преступления. Ныряю под ленту и едва не теряю сознание от вони.

А следом все замирает.

– Милли! – Руки полицейского хватают меня поперек живота и останавливают. – Милли…

Беспомощно наблюдаю: она лежит в центре кровати. Смотрит в потолок, не двигается. Глаза потускнели. Меж губ кляп. Руки привязаны к изголовью. Ноги тоже связаны. Гребаная сволочь. Он лишил ее любой возможности позвать на помощь или выпутаться.

Доминантов во время экшена часто забирает в плен домспейс. Состояние безумной вседозволенности. Дело нижней – вернуть своего Верхнего в реальность. У Милли не было ни единого шанса.

– Зачем она пошла к нему, – бормочу я. Не вырываюсь. Едва стою.

Коп удерживает меня, и теперь я благодарен, иначе бы рухнул на колени. Сознание заволокло туманом. Я хочу проснуться.

– Вы знаете, кто это сделал? – коп встряхивает меня.

Смотрю на него, не вижу. На сетчатке отпечатались связанные конечности моей сабы, ее постыдная нагота, рассыпанные по подушке черные волосы и мертвецки-бледная кожа. Почему, Милли…

– Ее телефона нигде нет, – отдаленно слышу голос другого полицейского. – Убийца забрал с собой.

– Эй, парень! – коп трясет меня за плечи. – Кто это сделал? Ты?

Да. Я виноват. Я отпустил ее. Позволил уйти. Я обязан признаться.

Отдергиваю руки, и полицейский отходит в сторону. Больше не рвусь к Милли. Стою и смотрю. Бабочка попала в лапы паука. Так прозаично.

– Как ее зовут? – торопит полицейский.

Вытягиваю запястья и ровным голосом сообщаю:

– Эмили Браун. Ее убил садист.

Я стал главным подозреваемым.

Всю дорогу до участка копы обсуждают планы на вечер – они собираются отпраздновать закрытое дело. Взбешенный любовник, банальный исход. Запястья холодят наручники, а презрительные взгляды прожигают во мне дыру. Сам начинаю верить, что мои ладони сомкнулись на горле Милли в последний раз. Наши игры зашли слишком далеко.

У меня было алиби: после того как Милли ушла к клиенту, я поехал на смену в ресторан. Десяток человек подтвердили, что я не виновен. Я не мог ее убить, но все равно чувствовал, будто сделал это.

– Можно я останусь? – спрашиваю офицера полиции, подсовывая ему на стол пятьсот долларов – все, что есть в кошельке. – Мне нужно увидеть лицо того, кто убил ее.

Полицейский устало смотрит на меня.

– Иди домой, парень.

– Умоляю! – Купюры хрустят в моем кулаке.

– Джек, проведи парня за стекло допросной, – кричит офицер в коридор и обращается ко мне: – Тебе повезло, мы задержали урода по горячим следам.

Разжимаю пальцы, толкаю купюры по столу, будто отдаю дань, но офицер мотает головой:

– Оставь себе. Оплатишь похороны.

Во мне сдавливается пружина… и разжимается, ударив под дых и вызвав злые слезы. «Похороны». Одно слово. А я рыдаю, как мальчишка, осознав, что навсегда потерял Милли.

Выхожу из участка обессиленный. Убийцу задержали: им оказался тридцатипятилетний продавец обуви. Примерный семьянин. Отвратительный Верхний. Он заранее спланировал убийство и пытался замести следы – выбрал мотель без камер, забрал телефон Милли, – но убийца не знал, что я включил на ее телефоне геолокацию, словно предчувствовал. Но… ничего не сделал. И, наблюдая, как на запястьях жалкого ублюдка защелкивают наручники, я не испытал ничего – ни облегчения, ни злости. Оглушающая тишина – мой вечный спутник, без звонкого голоса Милли.

На улице светит солнце. Люди гуляют, улыбаются, смеются. Живут. А я не могу и минуты больше находиться в этом городе. Нью-Йорк подарил, а позже и забрал мой смысл. Поднимаю голову и вижу плакат: «Стань добровольцем в армии США! Сделаем страну великой вместе!»

У меня двойное гражданство из-за мамы-американки, и я звоню по номеру с плаката. Записываюсь на встречу и выкидываю телефон в ближайшую урну. Прощай, гребаный Нью-Йорк. Ничто и никогда не заставит меня вернуться сюда снова.

Я проснулся от кислого привкуса во рту. Наклонился и сблевал на ковер густую пену. Пить на голодный желудок – так себе идея, признаю. В голове будто кто-то сверлил дыру, и я закрыл глаза, тщетно пытаясь уснуть.

Вчера Пат сказала: мне должно стать легче. Я спас ее. Но что это меняет? Кого-то, вероятно, драматичное событие излечит будто по щелчку пальцев, но не меня. Я получил очередное подтверждение – привязанности ранят.

Вернувшись из больницы, посмотрел на вещи Пат: она не допила кофе, и кружка стояла на столе; всю полку холодильника заняли начинки для нового десерта; на подоконнике пылился роман с черепами на обложке. Если бы пуля прошла ниже или выше или если бы я не успел, то вещи бы ее не дождались. Когда я осознал это, внутри меня взорвалась бомба. Чтобы заглушить последствия взрыва, я не придумал ничего лучше, чем напиться.

И сейчас мучился от похмелья. Закурил, позвонил Дереку. Скоро официальное открытие клуба – день, ради которого я приехал в Нью-Йорк. Все будет кончено, и я смогу уехать в Хейстингс. Смогу ли?..

Скоро многие тематики найдут в «Эль-Эль» утешение, но сегодня клуб встретил главного посетителя.

Дерек Ричардсон изучал зал: неоновые пластины на черных стенах, удобные диваны и кресла, лучшая БДСМ-атрибутика, низкие деревянные столики и барная карта с безалкогольными коктейлями. Я учел все.

– Джон…

Он осекся, и я нетерпеливо впился ногтями в ладони. Дерек не самый эмоциональный человек в мире. Я не ждал бурной реакции, но молчание пугало до чертиков. Вдруг месяцы упорной работы были зря?

– Получилось даже лучше, чем я представлял, – вынес вердикт Дер.

Облегчение вырвалось из меня легким смешком.

– Показать тебе комнаты?

Мы пошли вниз, осмотрели подвал, следом поднялись в игровые. Дерек довольно кивал, а когда мы пришли на третий этаж, на его лице впервые мелькнуло удивление. Контраст слишком явный – светлые стены, холодное освещение, кабинеты. То, чем Дерек особенно гордился, – психологический аспект Темы. Помощь.

Он остановился у двери с табличкой «Доктор Р. Ричардсон».

– Твоя сестра действительно верит, что тематикам поможет терапия?

Дерек провел пальцем по позолоченным буквам.

– Она верит, что каждый человек нуждается в терапии.

Мне стало неуютно, и я поспешил перечислить:

– Кабинет психотерапевта, медпункт, классы для обучения…

– Твой кабинет? – Дерек указал на дальнюю дверь.

– Временно мой. Скоро ты займешь свое законное место.

Я показал кабинет управляющего.

– Мы сделали это, Джон, – Дерек щелкнул пальцами. – Нет. Ты сделал. Я просто дал денег.

Смущение заполнило желудок легкостью. Я пробубнил:

– Неправда. Идеи твои. Например, та, с мозгоправом для тематиков.

Дерек не ответил, рассматривая кабинет под тихое гудение вентиляции. Где-то внизу хлопнула дверь – рабочие проверяли систему безопасности.

– Отметим открытие? – спросил Ричардсон.

Я хитро улыбнулся.

– В шкафчике припрятан виски…

Дерек закатил глаза и позволил нам в первый и последний раз напиться в стенах клуба.

– Я рад, что мы отложим открытие на следующие выходные, – сказал друг, когда мы спускались на первый этаж. Информация для меня новая, и я удивленно выгнул бровь. Дерек пояснил: – Патриция должна быть здесь. Она часть нашей команды.

Я кивнул в знак согласия. Я столько ждал, что две недели вместо одной не станут проблемой. Мы расположились на диване в главном зале, и пока я наполнял бокалы, то думал о Пат: действительно, радоваться без нее совсем не получалось – ни здесь, ни где-либо еще.

Напряжение последних месяцев отпускало с каждым глотком виски. Мы справились. Я справился. Отец бы мной гордился – неуместная, но согревающая мысль. Из-за отца я вспомнил о круизе, следом – о Патриции, о Милли, о боли, сжимающей ребра.

– Дер, тебе до сих пор больно от потери близкого человека? Или все прошло? – спросил я, растягивая слова. Пусть в моем голосе будет сарказм, недоверие – что угодно, только не интерес. – Астрид излечила тебя?

Дерек проницательно прищурился. Он умел читать людей, а особенно меня. Я отвернулся и налил себе новую порцию выпивки.

– Нет, Астрид меня не излечила. Я хожу на терапию, это помогает, – ответил Дерек спокойно.

Меня бы такой вопрос взбесил. Ненавижу, когда копаются в душе. Я фыркнул. «Помогает». Слишком простое слово для такой сложной темы.

– Просить помощи не стыдно, Джон. У нас есть кабинет психотерапевта, – напомнил Дер, словно он, а не я конструировал клуб.

Ричардсон сделал паузу, чтобы эффектно меня добить:

– Если тебе нужна помощь…

– Точно не от твоей долбанутой сестры.

Он скривился.

– Что? – Я невозмутимо отпил из бокала. – Ты сам ее так называл.

– Одна сессия, Джон, и я отстану.

– Я как-то не планировал над тобой доминировать… – Шутка вышла неуклюжей, но я всегда выбирал юмор, а не правду.

Дерек с размаху ударил меня по плечу, едва не выбив бокал. Я качнулся в сторону и напряг бицепс, чтобы удержать выпивку в руке.

– Психолог точно тебе помогает? Контролируй агрессию.

– Не переводи тему, – Дер закинул ладони на затылок. – Одна сессия у психотерапевта. Спрошу у Роуз контакт хорошего специалиста.

Я открыл рот, собираясь возразить, но Дерек Ричардсон умел быть убедительным. От его слов виски едва не встал у меня поперек горла:

– Соглашайся, Голдман. Иначе я расскажу Астрид правду о тебе и Патриции Болдуин. Раньше, чем вы сами это сделаете.

– Что?.. Как ты узнал?

– Я владелец клуба, забыл? – он выпрямился, всем видом демонстрируя статус победителя. – Я удаленно посмотрел камеры. Благодарю, что опробовал девайсы. Достойное дело управляющего.

– Иди в зад, – пробормотал я. Внутри росла потребность врезать другу или свалить из города. Что бы выбрать?

Дерек похлопал меня по спине и, прежде чем уйти, сообщил:

– Я позвоню, когда Роуз найдет психиатра.

– Ты сказал психотерапевта!

– Кто знает, насколько ты поехавший, – парировал Дер.

Но в серых глазах я увидел поддержку. За маской издевки скрывался мой лучший друг. Порой он был невыносим и чересчур прямолинеен, но у Дерека непростая судьба и доброе сердце. Он уже спас меня, когда заставил уйти из армии вместе с ним. Мне, наверное, следует прислушаться к нему снова: наравне с Темой, любовь и терапия поменяли его жизнь к лучшему.

Я залпом допил алкоголь. Лед в бокале одиноко звякнул.

«Милли… Давно пора ее отпустить», – эта мысль вызвала привычное покалывание в грудной клетке. Я дождался, когда Ричардсон исчезнет за тяжелой входной дверью, и пошел в комнату видеонаблюдения. Щелкнул мышкой: на экранах показались черно-белые записи. Я, Патриция, наш порочный секрет. Но прошлое не позволит насладиться настоящим.

Может, мозгоправы и вправду не такие уж и бесполезные?

Кабинет уютный, словно я пришел в гости к чьей-то бабуле. На стенах картины с акварельными пейзажами, мебель обтянута мягкой тканью, а на журнальном столике дымятся две чашки с зеленым чаем. Я подавил импульс сбежать в привычную темноту холодных темниц.

Моим психотерапевтом стала женщина: ей слегка за сорок, азиатский разрез глаз, круглое лицо, черные волосы. Хрупкая фигура тонула в деловом костюме и глубоком кресле.

– Присаживайтесь, – женщина указала на диван. – Меня зовут миссис Чанг. Или просто Вивиан. Могу я называть вас Джон?

Упав на мягкую обивку, я кивнул. Абсолютно не понимал, что мне делать, а главное, каким образом беседа за чашкой чая может помочь.

– По какой причине вы здесь?

Я закинул ногу на ногу.

– Все просто. Меня шантажируют.

– Кто вас шантажирует? – Вивиан посмотрела проницательно, но спокойно, без давления. Мне понравилось – в ней был стержень.

– Друг сказал, что раскроет мою тайну, если я не приду. Ничего криминального нет, но, знаете, некоторые скелеты лучше оставить в шкафу.

Она понимающе кивнула. Ее спокойствие начало раздражать.

– Но вы согласились не только поэтому, верно? Есть что-то еще?

Что-то еще? Я мог перечислить сотню вещей: тяжесть в груди, когда думал о Милли, или ночные кошмары, или мои табу в играх, а также боязнь испортить жизнь Патриции, если она согласится быть моей сабой…

Но я дернул плечами и взял чашку. Кипяток обжег губы и слегка взбодрил, поэтому голос прозвучал с привычной легкостью:

– Мне нравится пробовать что-то новое.

– Или вы хотите разобраться в своих чувствах?

Чувства? Интересное слово. То, что я наслаждаюсь противостоянием с Пат, – это чувства? То, как я возбуждаюсь в ее присутствии, – тоже чувства? Но выходит, страх ее потерять, быть отвергнутым и снова разбитым – чувства тоже? Мне они не нравились.

– Джон?

– Мои чувства в порядке.

– Вы уверены?

– Да. Поэтому я люблю БДСМ – это четкие правила и границы. Нет размытости в описаниях «чувств», – я изобразил пальцами кавычки.

Вивиан ответила:

– Вы же понимаете, что многие выбирают БДСМ, потому что сталкивались с глубокими эмоциональными травмами? Контроль – иллюзия…

– Перестаньте, – я нервно хохотнул. – Я любил причинять боль задолго до того, как познакомился с Милли.

– Милли… – Вивиан открыла блокнот и сделала пометку. – Что произошло? Джон, вы можете быть откровенны. Этот разговор не выйдет за пределы кабинета.

Я помассировал виски. Вивиан спокойно ждала, и я выдавил:

– Она умерла.

– И вы испытываете боль из-за ее смерти?

– Нет, мне просто нравится ковыряться в своей душе с едва знакомым человеком. Знаете, как некоторые любят рыбалку или йогу.

– Джон…

– Послушайте, – перебил я, наклонившись и уперев локти в колени, – она сделала свой выбор. Почему мне должно быть больно за ее решения?

Вивиан долго смотрела на меня: не осуждающе и без тошнотворного сочувствия. Она словно была моим зеркалом, и я говорил… да, я говорил с собой. И мое отражение сказало:

– Вам больно, потому что вы любили ее, Джон.

– Нет, – я отпрянул и ударился о спинку дивана.

– Вы были ее Доминантом.

– Это разные вещи.

– Для некоторых – да. А для вас?

Я зажал переносицу. Черт побери. Копаться в прошлом весьма трудно, я сопротивлялся до последнего.

– Да, мне хотелось быть ее единственным Хозяином, но мы не были вместе. Мы просто… играли. Больше ничего.

– Джон, – Вивиан склонила голову с почти материнской заботой, – вы верите в свои слова? Искренне верите?

– Я… – Мне стало душно, и я вскочил. Запустив пальцы в волосы, ходил туда-сюда, как запертый в клетке зверь. Вивиан безмолвно наблюдала за моими метаниями. – Я не позволю себе испытать вину, понятно?

– Но что, если внутри вас совсем другое чувство?

Я непонимающе уставился на нее. Опустил руки и замер.

– Сожаление, – подсказала Вивиан. – Вы сожалеете, что оказались бессильны перед обстоятельствами. Разрешите себе не быть всесильным.

Под таким ракурсом я не смотрел на ситуацию. Вспомнил свои эмоции в тот день, когда увидел Милли мертвой. Чувство вины… оно возникло из-за того, что я не смог, не успел, не был рядом. Почему? Потому что не все зависело от меня. Очевидная мысль, но когда ее озвучивает кто-то со стороны, она будто обретает больше смысла.

– Я подумаю над вашими словами. Спасибо.

Я собрался уйти.

– Джон, – мягко позвала Вивиан. – Благодарю вас за открытость. Мы поговорили о Милли, но, мне кажется, вы думаете не только о ней.

В черных глазах психотерапевта вспыхнул интерес и профессиональная настойчивость, которой невозможно сопротивляться. Или я устал сопротивляться.

– У меня есть… соседка, – начал я, взвешивая каждое слово на невидимых весах, и присел обратно на диван. – Ее зовут Патриция.

– Расскажите о ней.

– Пат веселая. Дерзкая. Непокорная. – Я облизал губы и улыбнулся, вспомнив наши первые встречи. – Пат лишилась жилья, и я предложил ей остаться. Вот так позвал домой едва знакомую девушку. Она… – Я снова облизал губы, выигрывая время. – Она скрасила мое пребывание в Нью-Йорке. До нее город напоминал только о потерях, но Пат сделала так, что я не захотел уезжать. Все было просто и понятно. Мы флиртовали, смеялись, ругались. Но в один момент все запуталось.

– Что именно запуталось? – подтолкнула меня Вивиан.

– Пат ненавидит БДСМ, но я видел, как реагирует ее тело. И мне кажется, если мы поговорим откровенно, то все разрушим. Было легче, когда мы играли – в партнеров, в отношения. Но между нами что-то большее. А потом я спас ей жизнь. И… все запуталось сильнее.

– Вы боитесь отпустить контроль? – подсказала Вивиан.

– Я привык подчинять женщин, но с ней это невозможно. Кошечка постоянно бросает мне вызов. Она… особенная.

Я пытливо смотрел на Вивиан и ждал, что она даст мне инструкцию – как действовать дальше и поступить правильно.

Но Вивиан философски заметила:

– Без риска мы не живем, только существуем. В кабинете никого, кроме нас, нет, – психотерапевт обвела комнату ладонью, – и вы можете заглянуть вглубь себя. Быть честным. Признаться сначала себе.

– Признаться в чем?

Вивиан улыбнулась.

– Вы и сами знаете.

Пауза ненадолго затянулась. Я почесал подбородок и погрузился в размышления. Да, Пат может не принять мой мир, и когда-нибудь я потеряю ее или Пат потеряет меня, но… Это имеет значение? Что-то, кроме моей Кошечки, имеет значение? Нет. Давно уже нет. Она важнее всего. Она сделала мой мир лучше.

– Я люблю Патрицию Болдуин.

Небо не обрушилось на землю. Уязвимость не растворила меня изнутри кислотой. Напротив, все кирпичики моей души встали на нужные места. Не знаю, когда я влюбился в Пат. В первую встречу? В первую ссору? В первую сессию? Без разницы. Главное, я любил Пат.

Вивиан одобрительно качнула головой:

– Первый шаг сделан, Джон.