Патриция Болдуин

От запаха алкоголя слезятся глаза. Смахиваю непрошеные слезы и переглядываюсь с Дэни: она пожимает плечами, и мы заходим в квартиру.

– Спирт хорошо горит, – объясняет Калеб. Он смачивает тряпки и пихает их в бутылки, а потом убирает самодельное оружие в сумку.

– Разве это не мирный протест? – Мой вопрос висит в воздухе.

Калеб вдруг начинает смеяться.

– Детка! Мы будем защищаться, – вместо привычного баллончика с краской вижу в его ладони бейсбольную биту. – Идем.

Меня охватывает ужас, он пробирается из глубин души и морозит кожу. Начинаю отрицательно мотать головой.

– Я думала, мы будем идти с плакатами, – указываю на тубы раскрашенного картона в руках Дэни. – Без насилия.

Калеб хмурится. Он подходит, сжимает мое запястье и говорит:

– Они понимают только по-плохому. Ты со мной?

Каменею. Я поругалась с родителями, сбежала из дома и… они оказались правы? Там будет бойня. Но я смотрю на решительность Калеба, его плотно сжатые губы и огонь в глазах.

– Со мной ты в безопасности, – Калеб целует меня так, что подгибаются колени. – Мы сделаем мир лучше.

Не могу ему сопротивляться. Чувства захлестывают, и я полна решимости. Смотрю на Дэни – она колеблется. Пихаю ее в плечо.

– Не будь трусишкой. – Кому я это говорю: ей или себе?

Дэни кивает, и мы выходим из дома. На другой стороне улицы нас ждут Коди, Марко и еще несколько парней и девушек. Они сжимают в руках оружие: биты, ножи, кастеты. Они готовы биться, но я замечаю тень неуверенности на их лицах.

– Калеб, может, не стоит так сразу… – начинает Марко.

Но Калеб все решил. За себя, за друзей, за меня. Он лидер, и отказать ему – значит, предать. Я влюблена и думаю именно такими категориями. Либо ты поддерживаешь человека во всем, либо он тебя отвергает – уходит, и ты остаешься один.

Потерять любимого можно иначе. Он не уйдет, хлопнув дверью и обозвав предательницей. Он умрет на моих руках, среди толпы таких же агрессивных протестующих. Им не нужна справедливость, они требуют крови. Увы, я слишком юная, чтобы это понять.

Когда мы приходим на протест, людей уйма. Мужчины и женщины идут вдоль улицы с плакатами и единственной целью: добиться внимания властей. Полиция наблюдает из машин, корреспонденты ведут репортажи, зеваки фотографируют из окон. Все выглядит мирно…

– За свободную Америку! – кричит Калеб, и его компания отвечает согласным ревом. – Вперед! – он достает бутылку, поджигает и кидает в полицейскую машину.

Воет сирена. На миг у меня закладывает уши, а потом оглушают десятки звуков: звон стекла, крики, ругань, глухие удары, свист пуль… Я кидаю плакаты на землю и прикрываю голову.

Калеб хватает меня за руку и тянет вперед.

– Отпусти, – вырываюсь. – Калеб! Я не хочу!

Он резко тормозит. Врезаюсь ему в спину, а когда он поворачивается и сверлит взглядом – отступаю и начинаю плакать.

– Если хочешь, то уходи, Патриция.

Калеб выпускает мою руку и тем самым будто толкает с обрыва. Пытаюсь ответить, оправдаться, но Калеб не слушает. Он исчезает в толпе. Оставляет меня одну. Оглядываюсь и вижу, что все под вирусом безумия: только что люди мирно шли с плакатами, а теперь дерутся и нападают. Я уворачиваюсь от локтей и кулаков. Бегу в непонятном направлении, ищу Калеба и…

Выстрел.

Иду на звук, расталкиваю протестующих, шестым чувством знаю, что Калеб в беде. И вижу его на асфальте – кудри бордовые от крови, джинсовка порвана, а бита валяется рядом. Падаю на колени. Трогаю бледную кожу. Мертв. Я сквозь слезы вижу Марко и Коди – они ничего не заметили. Их лидер пал, но битва продолжается: Марко и Коди бросаются на полицейских, чтобы отнять у них дубинки. Непонятно, за что они сражаются. За смерть? Все оказалось бессмысленно. Смотрю левее – Дэни и еще одна девочка рыдают у тротуара. Поворачиваю голову. Полицейский стоит напротив, вытянув руку с пистолетом. Молодой парень, на вид ему не больше двадцати пяти, мексиканец. Он убирает пистолет в кобуру и говорит что-то про самооборону, а я слышу рев из глубины своего горла. Ярость окрашивает мир в кроваво-красные оттенки. Кидаюсь на полицейского, царапаю его лицо, верещу:

– Убийца! Он убил Калеба! Хватайте его!

На мой крик бегут Марко и Коди. Секунда на то, чтобы оценить происходящее. Увидеть Калеба: его затоптали, я вижу на любимом лице отпечаток ботинка. Марко и Коди идут в атаку – они бьют полицейского, валят на землю и пинают. Слышу хруст костей. Меня трясет от истерики. Не могу сдвинуться с места. Падаю на асфальт рядом с Калебом. Прижимаюсь к остывающему трупу. Почему это случилось? Он обещал меня защитить. Клялся, что все будет хорошо. Мы изменим мир… Мы…

Я отключаюсь.

– Пат?

Я медленно подняла веки. Глаза заболели от света. Вдалеке виднелся силуэт мужчины: он приблизился и позвал меня по имени. Калеб… Я не согласна с тобой – жестокость не может стать дорогой к переменам, – но в этот раз я успела. Получилось спасти кого-то вместо тебя, Калеб.

Поморгав, я поняла, что не в раю и даже не в аду. Я в больнице, в окружении белых стен и пикающих приборов. Силуэт у стены обрел четкость. Непослушные волны цвета меди, а не кудри горького шоколада, карие глаза вместо зеленых, и никакой угловатости подростка – широкие плечи, высокий рост, крепкие бицепсы. Мальчик стал мужчиной.

– Клоун… – Я попыталась подняться, но бедро вспыхнуло от боли. Ощупав тело сквозь рубашку, я потрогала бинты и выругалась.

Джон побледнел, заметив мою реакцию. Его волосы были взъерошены, под глазами синяки, а рубашка помята. Он провел в больнице несколько часов? Несколько… дней? Воспоминания, как он спас меня, помог, и сейчас был здесь – все вызвало жжение посильнее огнестрельной раны.

– Беспокойство тебе не идет, Голдман. Выглядишь дерьмово. Почему тебя вообще пустили в мою палату? Мы не родственники.

– Я мог бы сказать, что ты моя сестра, – он поиграл бровями, – но решил сообщить правду – ты моя невеста.

– По договору, – напомнила я, сохраняя прохладу в голосе.

– Кошечка… У нас давно не просто договор. – Он подошел ближе и спросил: – Зачем ты помчалась на протест? Бросилась в мясорубку, отхватила пулю, испачкала кровью мою рубашку…

– О да, последнее – определенно самое страшное.

– Разумеется. – Уголок его губ дернулся. Сочетание серьезного тона, уставшего вида и привычной ухмылки – ядреный коктейль. А заботливый взгляд, кажется, меня добил. – Точно не я ехал с тобой в скорой, не я доставал медсестер вопросами о твоем самочувствии. И, упаси господь, не я очаровал врача, чтобы меня пустили в палату. Пришлось пообещать, что я достану билеты на концерт Эда Ширана для его дочери. Рыжие связи, понимаешь? – он указал на волосы, и я рассмеялась.

Смех отозвался в теле болью, а следом пришла неловкость.

– Спасибо, Джон.

– Мое любимое словосочетание. – Он облизал губы, и у меня закружилась голова. – Все хорошо, сладкая. Я не мог поступить иначе.

Когда я смотрела на него, внутри расцветал сад. Наверное, в такой реакции виновато обезболивающее или что там капают через трубочку.

– Сильно мне досталось?

– Пуля не задела кость и крупные сосуды, но ты потеряла много крови, – ответил Джон сухо. – Ты едва не погибла. Но самое раздражающее, что всего этого, – он обвел рукой палату, – можно было избежать, если бы ты, черт возьми, послушалась меня и никуда не поехала!

– Мы не на сессии. Я не обязана тебе подчиняться.

– Инстинкту самосохранения тоже не подчиняешься? – Он втянул носом воздух и обвинительно бросил: – У меня крыша едва не поехала!

– Пришли чек на оплату психотерапевта! – выпалила в ответ, загнанная в угол. – Поехать за мной было твоим решением!

– Ты обязательно отработаешь другим способом.

Его низкий голос вызвал покалывание по коже, но я вновь списала реакцию организма на лекарства.

Джон сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом.

– Я не сожалею о своем решении, милая. Но хреново видеть, как пулю ловит девушка, в которою я вл… вложил столько сил. Что случилось с умной и рассудительной Патрицией Болдуин?

Стыд и благодарность захлестнули. Мне столько хотелось сказать ему, столько объяснить… Больничный запах смешался с мужским парфюмом – морской бриз, древесный аккорд и резкий привкус лекарств. Ноздри свербели из-за сочетания ароматов, а вовсе не потому, что к глазам подступили слезы.

Я всхлипнула:

– Спасибо, что не представился моим родственником.

Он встал. Теплые губы коснулись моей щеки. Я приоткрыла рот, будто требовала продолжения.

Но Джон отстранился и сказал:

– После всего, что между нами было, эта шутка не выглядит забавной. Отдыхай.

Послышались шаги. Дверь со скрипом открылась.

– Милли…

Джон застыл, стиснув пальцами дверной косяк. Его спина напряглась. Он обернулся и посмотрел на меня потяжелевшим взглядом, а я смяла простыню в кулаке и закончила:

– Ты не смог спасти ее, но спас меня. Надеюсь, тебе стало легче.

– Никогда не станет легче, – Джон печально усмехнулся. – Но я рад, что ты жива. Без тебя я бы сам умер… со скуки.

Он подмигнул мне и закрыл за собой дверь.

Слезы, которых я стеснялась и столько лет сдерживала, вырвались на свободу. Не горькие слезы сожаления, не жгучие – обиды или злости. Эти слезы были словами, невысказанными вслух.

– А мне стало легче, – прошептала я и провалилась в сон.

Сижу на бордюре, скрестив ноги. Безлюдная парковка школы тонет в вечерних сумерках. Прикрыв глаза, представляю, что я снова в Бруклине и жду, когда закончится тренировка по баскетболу. После мы с Калебом пойдем рисовать граффити. Вместе.

Громкий пьяный смех. У такого смеха есть характерные нотки – развязность и легкость, словно обладателю все нипочем. Так и есть, пока бутылка не опустеет. Я открываю глаза. На парковке пусто. Смеялись где-то вдали. Работяги спешат на вечернюю попойку. Я не в Бруклине, не с Калебом.

Луксон. Мне казалось, что я хорошо знаю родственников, но прежде чем мы переехали, я не слышала о тете Марисе. Теперь мы живем в ее доме, и я делю комнату с ее сыновьями. Сорванцы с малых лет впитывают агрессию и любуются на вседозволенность мужчин. Видят, чувствуют. Станут такими же.

Потираю озябшие плечи. Всего пару лет в местной школе, и я вернусь в Нью-Йорк – любой ценой. Мысли цепляются за самое нормальное, что есть в городе – Астрид Дэвис. Моя… подруга.

– Подруга, – повторяю шепотом.

Пробую слово на язык. Улыбаюсь. Я сделаю все, чтобы вытащить тебя из Луксона, Асти. Улыбка покидает мое лицо, когда я вижу на парковке тень. Напрягаюсь. Сначала думаю, что это работяги хотят пригласить меня на вечеринку. Астрид рассказывала, что они приставали к ней у библиотеки. Эти придурки никак не успокоятся в тщетных попытках переспать со всеми женщинами Луксона. Но я не могу их винить – в городе и делать-то больше нечего.

– А… Это ты, – сиплый голос будто прибивает меня к асфальту.

– Добрый вечер, шериф Дэвис, – пищу я, обнимая плечи и пытаясь спрятать вырез на майке. В горле становится сухо, я прокашливаюсь.

Он подходит, встает напротив, загородив фонарь, и я вижу в тусклых лучах широкие плечи Дэвиса в фирменной куртке, отблеск значка и темные растрепанные волосы, прикрытые фуражкой.

– Где Астрид? – рявкает вместо приветствия.

– Со мной ее нет, – и я рада, что не знаю, где она.

Шериф делает выпад и оказывается напротив. Он поднимает меня, как тряпичную куклу. Всматривается в мое лицо своими черными глазами-бусинами, словно ядовитый паук. Я сжимаю пальцы в кулаки и пытаюсь дышать ровно. Он ничего мне не сделает. Он не…

– Ты лжешь, Патриция? – выдыхает вместе со зловонным дыханием.

Я зажмуриваюсь и отрицательно мотаю головой.

Ощущаю, что он становится еще ближе. Жадно вдыхает, касаясь носом моего подбородка, и меня начинает тошнить. Я бы закричала, оттолкнула его, убежала… Но не могу пошевелиться. Та, прошлая Патриция, девчонка из Нью-Йорка, дочь журналиста, она… исчезла.

– А вы из полиции нравов? – вырывается с писком. Открываю глаза, с вызовом смотрю на шерифа.

Иногда я завидую Астрид. В ней есть природный тумблер – она знает, когда закрыть рот. Но я настолько ненавижу Дэвиса и настолько бессильна перед его властью, что редкие выпады – мое единственное оружие. Мой способ ему противостоять.

– Аккуратнее, – он отстраняется, но продолжает держать меня за плечо цепкими, сильными пальцами. – Родители не обрадуются, если их сократят на единственной работе, которую они смогли найти.

И мы уедем. Наконец-то уедем.

Но я знаю, что мы не можем. А если и можем, то точно не в Нью-Йорк. Мне придется начинать все заново, я потеряю Астрид. Поэтому сжимаю зубы и снова мотаю головой.

Шериф отпускает меня, и я делаю рваный вдох. Отворачиваюсь, чтобы уйти. Домой, к шумным родственникам, или на вечеринку, к бесцельно существующим работягам. Где Астрид? Хочется верить, что сегодня она задержалась в библиотеке. Мне дико, что все в городе закрывают глаза на происходящее, но… При мне дядя Сэм колотил тетю Марису, а его сыновья спокойно ели тосты. При мне на улице мэр таскал за волосы свою жену, а врач бранил дочь. Дикое Средневековье.

Будь я Патрицией до переезда сюда, я бы сделала все, чтобы в мире узнали о деяниях луксонских мужчин. Я бы освободила город, как Чудо-женщина, но, когда Дэвис вновь хватает меня за руку и прижимает к себе, я не сопротивляюсь. Подавив тошноту, выплевываю:

– Когда-нибудь Астрид перестанет молчать. Она освободится.

– Она – возможно, – соглашается шериф. Его ладонь скользит по моим ребрам, а большой палец задевает грудь. Я втягиваю носом воздух. – Но ты, Патриция… – его шепот жжет ухо, – я читал твое дело. Если будешь мне мешать, правда всплывет. Поняла?

Он отходит на шаг. Мои глаза щиплет, парковка размыта.

Я ненавижу шерифа так сильно, что будь рядом металлический прут, забила бы Дэвиса до смерти. Но еще сильнее я ненавижу себя, поэтому быстро киваю и бегу прочь. Я пыталась сделать город лучше, но кто я – капля в море. Мне хочется уехать. Начать все заново.

Однажды я выберусь и помогу Астрид.

Я смотрела на встревоженную, но счастливую Астрид. Подруга надела черное платье с рукавами-фонариками и выглядела так, будто сошла с обложки любовного романа. В таких сюжетах обычно есть загадочный красивый мужчина, тайны, страсть и перемены – Астрид больше не та неуверенная деревенская девчонка, теперь она свободная женщина.

– У меня получилось.

– О чем ты? – Астрид откинула от лица прядь каштановых волос и поправила очки – знакомый жест, она нервничала, несмотря на внешнюю уверенность. В ее теплых карих глазах мелькнула буря противоречивых эмоций. – Не отошла от наркоза?

Я рассмеялась и дернула ногой: смех резью отозвался на месте шва. Прикусив губу, чтобы Асти не заметила мою реакцию, я приподнялась на локтях.

– Ты вернула очки.

– Иногда ношу… Дереку нравится.

Астрид улыбнулась – не так, как раньше, с опаской ожидая, что каждая ее реакция может быть неверно истолкована, а спокойно. Профессор Ричардсон подарил моей подруге самое главное – выбор.

– Вы хорошая пара.

– Спасибо, – Астрид села на кровать. – Ты и Джон… – Она не спросила прямо, но ее молчание звучало красноречивее слов.

– Любопытный идиот поехал за мной. Мог же тоже поймать пулю.

Собственный голос прозвучал сухо и раздраженно, но тело охватил трепет: Джон поехал за мной, держал в объятиях, остался.

Астрид нахмурилась. Она знала меня слишком хорошо, чтобы прочитать мое показушное безразличие, но также совсем не знала прошлую меня и не могла понять, по какой причине я обороняюсь. Наверное, я сама запуталась в своих барьерах. Астрид мягко сказала:

– Джон волновался за тебя. Не буду спрашивать, зачем ты пошла на протесты – спонтанность и дерзость в твоем стиле, но Джон… Он с ума сходит там, в коридоре. Это, по-твоему, ничего не значит?

Астрид просила взглядом о честности, но я не была готова ответить – ни ей, ни себе.

В машине скорой помощи на меня надевают кислородную маску, а джинсы разрезают поперек. Холод сковал конечности, перед глазами все плывет, и я будто смотрю на мир через мутное стекло бутылки. Знобит. Заснуть бы…

– Дыши, Кошечка, – доносится сквозь туман, – дыши, черт возьми!

– Мистер, успокойтесь…

– Пат! Будь со мной.

– Не хочу говорить о Джоне, – выдавила я. – Мы просто соседи.

– Соседи? – Астрид многозначительно хмыкнула. – Ни один «просто сосед» не будет смотреть так, как смотрит Джон. И ты…

У меня сбилось дыхание.

– Что – я?

Но Астрид лишь загадочно улыбнулась.

– Отдыхай, Пат. Мы с Дереком будем приходить каждый день. Подумай над моими словами и не прогоняй Джона. Он рисковал собой, чтобы спасти тебя… Возможно, ты ему не безразлична.

– Возможно, – пробубнила я, глядя в окно.

Солнце окрасило небо в цвета заката. День подходил к концу, и чья-то история заканчивалась. А история Клоуна и Кошечки… Началась? Как давно?

Запах в здании суда такой же, как в школьной библиотеке: старые книги и лак для дерева. Но сквозь знакомые ароматы пробивается что-то новое – страх. Стены будто впитали переживания тех несчастных, чьи судьбы решились ударом молотка.

Я сижу в коридоре рядом с мамой. Спинка железного стула впивается в поясницу сквозь ткань платья, а мамины вздохи действуют на нервы. Она теребит платок и поглядывает на закрытую дверь кабинета: папа о чем-то разговаривает с судьей. Скоро слушание, и я надеюсь, что папа просит для убийцы максимальную меру. Утром отец тщательно собирался и взял конверт: думаю, там билеты в театр от папиного друга. Маленькая благодарность за справедливый приговор убийце Калеба.

Улыбаюсь. Представляю, как в красках расскажу о беспределе того полицейского. Надеюсь, Марко и Коди набили ему бока. Словно мысленно призываю ребят и вижу их в коридоре: они идут со своими родителями и двумя охранниками. Подскакиваю, кричу:

– Привет!

Мы не виделись с демонстрации. Кто-то тогда подхватил меня и вынес из толпы, а родители приехали и забрали домой.

Марко и Коди проходят мимо. Для них открывают двери судебного зала. Ребята уходят, но я успеваю заметить, что их руки скованы наручниками. Что происходит? Дверь кабинета открывается, и выходит папа – он ерошит светло-рыжие волосы и не смотрит мне в глаза.

– Папа? – подбегаю к нему. – Почему Марко и Коди в наручниках?

Секунду он молчит. Бросает на меня тяжелый взгляд. Вздыхает.

– Они сядут в тюрьму, Пат.

Его слова бьют, как мощный кулак.

– Они ничего не сделали!

– Твои друзья убили того полицейского.

– Нет… – Когда родители забрали меня с шествия, то заперли дома. Я была уверена, что сегодня мы выступим на слушании убийцы Калеба. – Полицейский… мертв?

– Да. – Папа не меняется в лице, а его следующие слова отнимают у меня всякую надежду на ошибку: – Все видели, что твой дружок первый полез к копам. Со стороны полиции это самооборона. Он погиб по своей глупости. Но кто-то позвал других идиотов, указал на несчастного, и его забили до смерти как скотину.

– Кто-то… – леденею. – Я не хотела… Папа…

– Знаю, детка, – отец крепко обнимает меня. – Ты ошиблась, но я все уладил.

– Что ты уладил?!

Отец зажимает мне рот рукой.

– Все кончено, Патриция. Забудь.

Откидываю его ладонь и шиплю в ответ:

– Ты дал взятку не для того, чтобы вынесли справедливый приговор, а чтобы выгородить меня? Как ты мог так поступить?!

– Если тебя осудят, это будет огромное пятно на моей репутации, и на твоей тоже, – папа говорит отстранено, как суфлер, – поэтому я пошел на опережение с меньшими потерями. Мне все равно скоро на пенсию.

Идеальная картина о мире журналистики рушится. Калеб был прав в одном – мой отец свинья. Он выбрал удобную правду, тем самым предав все, чему учил меня с детства, – быть голосом народа. Я понимаю его цинизм: даже несмотря на то, что я свидетель, конкуренты обернут все в свою пользу. Выкинут отца с позором из теленовостей. Уничтожат.

На следующее утро мы погружаем в машину чемоданы с вещами и покидаем Нью-Йорк. Не побежденные, но я не чувствую, будто выиграла. Марко и Коди посадили в тюрьму, Калеб убит, папа лишился всего – новостного канала, статуса в обществе, привычной жизни. А я…

Я не знаю, кто я. Патриция Коннолли исчезла. Теперь я Патриция Болдуин – та, кому предстоит научиться жить с грузом вины и тайной, о которой никому нельзя рассказать.

Меня разбудили слезы – они душили.

Тот полицейский. Память будто стерла его. Меня тянуло на протесты не из-за чувства вины перед Калебом. Я хотела вспомнить истинную причину той внутренней боли, поэтому и рыдала сейчас, не в силах остановиться. Оплакивала несчастного полицейского, друзей, Калеба и себя – ту девочку, что оказалась слишком слабой, чтобы принять жестокую действительность.

Солнечный свет пробивался сквозь больничные жалюзи и рисовал полоски на белом одеяле. Я пыталась осмыслить новые воспоминания, когда дверь в палату распахнулась.

– Мама? Папа? – Голос дрогнул, выдав всю гамму моих чувств: радость, тревогу, вину.

Родители бросились ко мне – мама крепко обняла, а папа поцеловал в лоб, как делал в детстве, перед сном. Я ахнула.

– Что вы тут делаете?

– Как что? – Мама отстранилась. Ее глаза блестели. – Астрид позвонила нам, и мы прилетели первым рейсом. Почему ты в больнице?

Я открыла рот, чтобы ответить. Врать родителям всегда было сложно, и подозрение в отцовских глазах будто похитило весь воздух. Как я могла признаться, что снова не оправдала доверия?

– Пат ехала на прослушивание и попала в эпицентр протестов, – голос Джона прервал затянутую паузу. Наши взгляды встретились, и я поняла: он много для меня значит, несмотря на попытки отрицать очевидное. Джон говорил так уверенно, что я сама поверила в правдивость его слов. – Она популярна в своей сфере, – я умоляюще посмотрела на него – моим родителям нельзя знать, что я снималась в фильмах для взрослых!

– А вы… – папа прищурился.

Отец мог сколько угодно говорить, что не скучал по работе, но журналистика была частью его личности. Будто на интервью, он попытался прочитать собеседника и найти его слабые места.

Джон не дрогнул. Он протянул отцу руку и представился:

– Джон Голдман. Сосед вашей дочери.

Пожатие их рук показалось мне вечностью. Джон выдержал суровость отца, и папа расслабился, признав Голдмана, а я облегченно выдохнула.

– Красавчик, – шепнула мама. Она любила романтичные сюжеты, и сейчас, наверное, увидела в Джоне героя очередной мыльной оперы.

– Мам! – я смутилась, но тут же улыбнулась, вспомнив теплые времена, когда мы, словно две подружки, обсуждали местных парней.

Конечно, уже в Луксоне. Из-за работы в Нью-Йорке у мамы не было времени болтать со мной о мальчиках.

Иногда я забывала, что переезд изменил нашу семью и в лучшую сторону – мы стали ближе, сплоченнее. Папа не одобрял моего желания вернуться в Нью-Йорк, а тем более – стать актрисой, но отпустил строить свою жизнь. И сегодня я не увидела на его лице привычной хмурости, когда Джон сказал, что я спешила на прослушивание. Может быть…

Я набрала в легкие побольше воздуха и смелости:

– Мам, пап, раз вы в городе, придете на мой спектакль? Я буду играть главную роль.

Брови отца взметнулись вверх, а тонкие губы скривились. Он забормотал что-то, но мама решительно кивала.

– Конечно, придем! – воскликнула она. – Главная роль. Слышал, Карл?

Облегчение вызвало эйфорию. Да, родители будут смотреть с опаской, возможно, с неодобрением, но придут! Поэтому я сыграю так, чтобы они гордились. Чтобы мама полюбила спектакли с моим участием так же сильно, как сериалы на кабельном, а папа принял мой выбор. И, конечно, они никогда не узнают, какую цену я заплатила ради своей мечты.

Мама и папа наперебой спрашивали о спектакле, а я с радостью делилась с ними успехами на Бродвее. Ощутив теплый взгляд, я посмотрела в сторону своего спасителя. Джон не сказал ни слова, но я знала – он рядом. Как сосед. Как друг. А главное, как тот, кто видит меня без масок и понимает без слов.